ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Итак, дорогая, – начинает судья по привычке допрос свидетеля, – расскажи нам, пожалуйста, точно, что ты видела?

– Там, – она указывает в моем направлении, и я еще более сгибаюсь и вжимаюсь в кусты, – я его видела.

– Ты видела его стоящим у куста?

– Нет, он не стоял.

– Сидел?

– Нет.

– Лежал?

– Нет.

– Постарайся, дорогая, вспомнить, в каком положении ты его видела?

– Он бегал.

– Бегал. Так. Справа налево или слева направо?

– Справа…налево, – жестом показывает жена судьи, оттирая платком пот с лица от напряжения мысли.

– Справа от тебя?

– Что значит от меня? Не от куста же»

– Твоя правая сторона – левая сторона куста, – скрипит по-судейски педантичный голос допрашивающего ее мужа, – это весьма важно, ибо если мы это не уточним, в мире случится полнейший беспорядок между правым и левым. Так, теперь, дорогая, скажи, какого цвета была на нем рубаха?

– Да не было на нем рубахи.

– Ну, майка.

– И майки на нем не было.

– Ну, а штаны или трусы?

– Он был гол и бос, – говорит она придушенным голосом, в котором слышны слезы, – он бегал вокруг куста в чем мать родила.

– Успокойся, выпей сока, вот так.

– Он выглядел, – говорит она, приободрившись после выпитого сока, – молодым парнем, лет двадцати, широкоплечим и мускулистым.

– Выходит что…, – насупившись, начинает фразу судья.

– …Парень симпатичный и весьма привлекательный, ну, прямо питомец богов. Мне даже показалось, что это Редклиф разоблачился и решил заняться бегом.

– Господа, – говорит судья, внезапно и резко встав, – заседание в саду закончилось. Переходим в столовую, к ужину. А ты, – обращается он к моему созданию, – найди его, если он там прячется, и передай полиции.

– Ты бы видел, какие у него красивые глаза, – продолжает жена судьи, хотя заседание закончено, – и такие длинные ресницы. Когда он смотрит на тебя, кажется, занимается заря. Да, дорогой, не забудь напомнить мне – передать подарок ему, ведь завтра он отбывает в Англию. Я выбрала ему галстук под цвет глаз».

Вот же дура! Найти нечто общее между мной и противным Ред-клифом. Надо же! Мне омерзительны его водянистые рыбьи глаза, лишенные всякого живого выражения.

Человек приближается. A-а, пришел твой час, сукин сын, ублюдок, тайный вор, укравший мои одежды, захвативший мое место за столом, чтобы есть, что мне предназначено. Хватаю его за руку, он вскрикивает, пытаясь вырваться. Но я предстаю перед ним лицом к лицу.

– А-а-а, – кричит он, – это ты? Почему ты гол, и мокр, и дрожишь?

– Он еще спрашивает, негодяй, – кровь бросается мне в голову и я валю его на землю.

– Прошу, – он задыхается, – только не силой… Тебе это может выйти боком… Не дави на горло.

Отпускаю. Поднимается с земли, отряхивая мои одежды на себе.

– А я-то думал, что ты…

– Что ты думал?

– Думал, что ты… против насилия, против диктатуры, за власть закона, и особенно тут, в доме судьи…

– Тебе нужен законный суд? Что ж, давай! – Я усаживаюсь против него. Ничего, что я наг. Боги испокон веков были нагими, вспомним Грецию и Рим. – Почему ты не разбудил меня во время и украл мои праздничные одежды?

– Я тебя не будил, потому что ты приказал мне хранить тишину, ибо ты устал и нуждаешься в долгом отдыхе.

– Верно, но еще я тебе сказал…

– Еще ты мне сказал, что человек, умеющий отличить добро от зла, не пойдет голым на прием в саду. И если мне захочется туда пойти, я могу надеть твои праздничные одежды.

– Я тебе это сказал? – восклицаю я во гневе, и он в испуге отступает, боясь получить пощечину.

– И это ты называешь справедливым судом? – говорит он и вдруг срывается с места. Я – за ним. – Спасите! – кричит он и прячется за спину судьи. Тут он смелеет, стучит кулаком по столу: – Требую справедливого суда!

– Это я требую… – кричу.

– Суд идет! – раздается окрик. Голос прокуренный, хриплый. Да это же араб-извозчик Батишти, «водитель кареты». Он смотрит на меня враждебным взглядом, угрожающе подняв кнут. Встает судья, стучит вилкой по бокалу: «Всех женщин удалить из зала». Их вытесняют. Остается лишь жена судьи. На мне скрестились взгляды всех оставшихся – презрительные, уничтожающие, иронические. Горох шепотков, вместе с едой пережевывающих бородатые анекдоты. Лишь жена судьи выражает доброжелательность, поддержку, влечение. Из-за спины мужа-судьи машет мне рукой, в которой маленький пакетик в цветной обертке. «Это тебе, – говорит она, – по цвету твоих глаз». Судья бросает на нее беспомощный взгляд, с трудом сдерживая страстное желание дать ей пару пощечин:

– Я приказал вывести всех женщин из зала.

Извозчик взмахивает кнутом, кончик которого цепляет пакетик, и тот летит в чью-то тарелку с супом.

Это хорошо, думаю я, подарок не попадет к Редклифу. Все аплодируют ловкости извозчика.

– Следует вручить почетную ленту от имени исполнительной власти! – восклицает судья. И вот уже Орита несет бело-красную ленту. Мне, что ли, на шею? Но она проходит мимо меня, как будто я и вовсе не существую, надевают ее на шею извозчику, отвешивает ему поцелуй и тут же исчезает. Судья стучит ложкой по столу. Появляется не кто иной, как Срулик, поправляет очки, извлекает из кармана пачку листков и начинает читать: «О предосудительных действиях, а также соблазняющих… в отношении госпожи Иды Руткин…»

Кто это? Ах, да, это же она, жена судьи, мать Ориты. Так ему и надо, Редклифу. Ведь не зря она ему купила галстук по цвету глаз. Какая низость с его стороны. А еще джентльмен, особа, приближенная к королевской семье.

– «…И он устроил ему засаду за кустами… – листки падают из рук Срулика. Я нагибаюсь, чтобы помочь ему, но жесткая рука обладателя почетной ленты возвращает меня на место. – …Напал на него, – продолжает Срулик, – избил, наступил ногой на шею. И это после того, как нападавший сам дал ему ясное указание: идти на прием в сад. Надеть его же, напавшего, праздничные одежды…»

– Отвратительная ложь, – кричу, – никогда не давал ему таких указаний. Наоборот…

Судья делает мне знак – молчать. Ржание коней прерывает мои слова.

– Ты что-то слышал? – спрашивает судья.

– Да, – отвечаю, – ржание коней.

Теперь ржет весь зал.

– Ты уверен? Не лжешь?

Тут я не выдерживаю, отталкиваю извозчика и кричу:

– Это не я лгу, а он.

– Ты сейчас обвинил его в серьезном преступлении, – говорит судья, – в воровстве. Ты должен доказать, что на нем твой костюм.

– Свидетельство во внутреннем кармане костюма, там же удостоверение личности с моей фотографией.

Судья вызывает кого-то из окружающих. Оказывается, это Берл, мой друг.

– Обыскать обвиняющего, – приказывает судья. Берл извлекает из кармана обвиняющего, естественно, Редклифа, удостоверение личности, Судья рассматривает его:

– Тут фотография обвиняющего. Согласно закону это достаточно. Но чтобы защитить права обвиняемого, я попрошу мнение нескольких сидящих в зале.

Мгновенно выстраивается очередь.

– Ваша честь, – обращаюсь я к судье – да ведь это все свидетели враждебные. Я видел их взгляды и требую доброго глаза, а не злого сглаза.

– Пожалуйста, кого ты требуешь в свидетели?

– Госпожу Руткин.

– Но мы вывели всех женщин из зала, чтобы защитить их от непристойного поведения голого мужчины, ворвавшегося в уважаемое общество, а ты еще осмеливаешься требовать, чтобы суд вызвал в свидетели жену судьи.

– Ваша честь, это я дал указание обвиняющему меня прийти на прием в сад нагим, а он это указание нарушил.

В зале воцаряется тишина.

– Это очень серьезное заявление, требующее вмешательство специалиста по психиатрии, – говорит судья.

– Я думаю, что всё, что здесь происходит, должен исследовать психиатр, – говорю я.

– Слово предоставляется обвиняемому.

Я потягиваюсь, выпрямляюсь и говорю:

– Вот, я дал вам глаза – видеть величие и великолепие мира, доброе сердце – радоваться утренней звезде, возносящейся к короне царства. Видящий увидит и слышащий услышит…

31
{"b":"272953","o":1}