ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Езжай в Крым. Там хорошо, — вздохнула Лида. — Только тебе не Крым нужен. Ты любишь горы, озера, тайгу. Любишь бродить, коротать ночи у костра. Тебе надо отдохнуть, развеяться, поразмыслить. Помнишь, как тебе это помогло в позапрошлом году? Ты тогда тоже устал, а вернулся с охоты совсем, совсем другим: свежим, бодрым. Я ведь понимаю тебя.

. . . . . . . . . .

И Владимир уехал на охоту. Лида поцеловала его и заплакала. Успокоившись, она поглядела на него большими печальными глазами и сказала:

— Я люблю тебя, Володя. Ты это не забудь, когда будешь думать о себе. Плохо будет нам с Валеркой без тебя. Я тебе верю, Володя.

IX

Городок, куда приехал Владимир, был чудесен. На улицах было много рябины. Она пламенела почти перед каждым домом, придавая тихим улицам особую гордую прелесть. Красные гроздья рябины свешивались к резным наличникам окон, клонились к акации, отражались в голубой дремоте озер. Роняли листья деревья. Отцветали на газонах последние цветы.

Владимир ушел в горы.

Лето увядало спокойно. Пожухла трава. Воздух был чистым и прозрачным. Роща проглядывалась насквозь. Редко и неохотно падали листья — печальна и обидна осенняя немощь.

Иногда попадались красавицы-лиственницы, высокие, недоступные, они любят свет, солнце, свободу. Одиноко или группами высятся они на взгорьях, пожелтели, выделились на фоне темной зелени сосен, грустят о вчерашнем и мечтают о голубых ветрах весны.

В горах Владимир бродил целую неделю. Пил студеную родниковую воду, варил свежую картошку и то, что удавалось промыслить. Зябкие ночи проводил в зародах (делают внизу такие ниши, в которых тепло и сухо). Ходил до изнеможения, а потом разводил костер и писал стихи. Он старался не думать о том, от чего убежал. Хотел, чтобы все устоялось, улеглось и тогда легче будет решить.

Больше всего скучал о Валерке. Попадалась красивая еловая шишка — совал в карман: для Валерки! Поднимал со дна прозрачного рудника зеленый, как малахит, камешек — прятал его в рюкзак: для Валерки! Поймал однажды ежа и пожалел, что нельзя его увезти Валерке. Убил глухаря, сделал чучело и с волнением подумал, как обрадуется Валерка!

В конце недели забрел Владимир на гору которая называлась Осиновой. Собственно, ее с бо́льшим основанием можно было назвать березовой или лиственничной, потому что осины здесь было немного — она жидкой рощицей жалась у подножия.

Раньше в этих местах Владимир бывал часто. Последний раз приходил сюда два года назад. Нравился ему здесь один уголок. Еще в юности забрел сюда с ружьем, притомился, поднимаясь на гору Осиновую, и опустился на ствол упавшей когда-то сосны и огляделся. Уголок, словно в награду за усталость, оказался очень красивым: щетинистые гористые дали, внизу лес и лес, а вдали увалы тянутся за увалами, уходят за горизонт.

Сам уголок оказался небольшой поляной с высокой густой травой. Сосновый лес обступил ее со всех сторон. Самой примечательной деталью поляны была лиственница, высокая, мачтовая. До половины ствол ее без ветвей, а выше венчался бархатной шапкой хвои. В то время лиственница уже начинала желтеть. Внизу бойко зеленела молодая поросль листвянника.

Всякий раз, когда потом приходилось Владимиру бывать в этих дремучих краях, он обязательно навещал эту поляну, отдыхал здесь, выкуривал одну-две папиросы и отправлялся дальше.

На этот раз он снова заглянул в облюбованный уголок Хотелось по привычке покурить, помечтать, полюбоваться горными далями. Но он не узнал знакомого места. Поляна была та же, все так же глухо обступал ее сосновый лес, все так же буйно росла трава, но не было главного — гордой лиственницы. Над землей возвышался остаток ствола, черным острым изломом целясь в небо. Владимир подошел ближе и понял, что произошло. Лиственницу свалило молнией. Вершина валялась тут же, из травы торчали голые сучки, а над ними кружились стрекозы. Дикий татарник разросся мощно, привлекая синими и малиновыми махровыми цветами.

А лиственницы не было. Остался один обгорелый пенек. Первозданная прелесть ее в прошлом, во вчерашнем, в памяти…

Огорченный Владимир решил поскорее уйти отсюда. Грустно пощипывало сердце. И все-таки поляна с гордой красавицей-лиственницей останется в памяти, останется такой, какой она поразила его в юности.

Уходя, он еще раз оглянулся, прощаясь. И неожиданно заметил то, чего не заметил сразу, хотя и было в этом пропущенном главное, без чего немыслимо понять красоту жизни. Он увидел, что рядом с обгорелым пнем с завидной уверенностью подросли молодые лиственницы. Они тянулись к солнцу, к свету, они росли словно наперегонки.

И это новое, что вдруг открылось ему на поляне, обрадовало его, лихорадочно заработали мысли. Владимир почувствовал, что находится у истоков того, что поставит в его жизни все на свои места, что освободит, наконец, его от тяжелого бремени. Он почувствовал, что в его душе происходит какой-то поворот.

И брел напролом сквозь чащи и болота, пробирался сквозь кустарники, карабкался на шиханы, охваченный новыми мыслями, новым радостным чувством.

Да! То было в прошлом. А ведь прошлое всегда волнует, бередит сердце, отзывается грустью. Сила прошлого тем беспощаднее, чем больше самого себя осталось в нем. А овручские встречи разве не прошлое? Разве не было грозы, после которой не должно быть возврата к старому? Во время этой грозы сгорело то, что связывало его с Галей, сгорело до пепла. Но разве на старом пепелище может быть прочный огонь?

И эти новые мысли погнали Владимира из леса к Лиде, к Валерке. Он больше не мог переносить одиночества, оно тяготило.

Скорее в город! Скорее домой! Скорее окунуться в кипение жизни, в бурный водоворот всех событий, — нет без этого настоящей радости, нет настоящего счастья!

Сугомак не сердится - img_3.jpeg

СУГОМАК НЕ СЕРДИТСЯ

Сугомак не сердится - img_4.jpeg

Виталий пришел на озеро Сугомак порыбачить, а оно бушевало, и Виталий приставил удочки к сосне и лег на траву: какая уж рыбалка! Озеро было пустынным. И вдруг он на самой середине озера увидел черную долбленую лодку, их называют у нас «душегубками». Лодку то подбрасывало на гребень волны, то зарывало в брызги. Вот сильная волна повернула «душегубку» поперек, Виталий даже вскочил — плохи шутки с Сугомаком в такую пору. Долго ли до беды?

Но пловец ловко выправил лодку, и она снова закачалась по волнам, приближаясь к берегу. Виталий рукавом рубашки стер со лба пот: такой пловец не пропадет!

Когда лодка приблизилась на столько, что можно было разглядеть в ней смельчака, Виталий удивленно присвистнул — то была девушка! Вот «душегубка» ткнулась острым носом в гальку, и девушка выскочила на берег. Подтянув лодку к береговому пеньку, она выпрямилась и поглядела на Виталия.

— Ну и волны! — сказала девушка. — Сумасшедшие!

— Кто же в такую пору плавает? — отозвался Виталий. — Могли утонуть!

— Я? — повела черными бровями девушка. Виталий разглядел ее глаза: стального цвета, с зеленоватым отливом, умные и дерзкие. Она была как березка гибкая — белое платье в горошек ладно облегало ее фигурку. Девушка понравилась Виталию.

Она приковала лодку на цепь, выгребла веслом из нее воду, достала клеенчатую сумку и, закинув по-мужски на плечо весло, обратилась к Виталию:

— У вас нет лодки?

— У меня водобоязнь, — улыбнулся он.

— Что-то не похоже!

— Бр! — поежился Виталий. — Пузырьки пускать неохота.

Девушка рассмеялась. Смеялась она хорошо, звонко, заразительно. Зубы у нее белые-белые, в глазах словно бесенята, на щеках выступил густой румянец. Екнуло у Виталия сердце, и показалось ему будто давным-давно знает он эту девушку, словно бы уже где-то встречался с нею. Но нет, не встречался он с нею до этого. Почему же так радостно бьется сердце? Да! Ведь такой была Пелагея. Как он сразу не догадался об этом?

7
{"b":"273005","o":1}