ЛитМир - Электронная Библиотека

Но все это вкрадчивое лицемерие не произвело на старшего брата обычного действия. Цербер не поймался на медовый пряник. Ни одна морщина не разгладилась на лбу Клода.

- К чему ты клонишь? - сухо спросил он.

- Хорошо, - храбро сказал Жеан. - Вот к чему. Мне нужны деньги.

При этом нахальном признании лицо архидьякона приняло наставнически-отеческое выражение.

- Вам известно, господин Жеан, что ленное владение Тиршап приносит нам, включая арендную плату и доход с двадцати одного дома, всего лишь тридцать девять ливров, одиннадцать су и шесть парижских денье. Это, правда, в полтора раза больше, чем было при братьях Пакле, но все же это немного.

- Мне нужны деньги, - твердо повторил Жеан.

- Вам известно решение духовного суда о том, что все наши дома, как вассальное владение, зависят от епархии и что откупиться от нее мы можем не иначе, как уплатив епископу две серебряные позолоченные марки по шесть парижских ливров каждая. Этих денег я еще не накопил. Это тоже вам известно.

- Мне известно только то, что мне нужны деньги, - в третий раз повторил Жеан.

- А для чего?

Этот вопрос зажег луч надежды в глазах юноши. К нему вернулись его кошачьи ужимки.

- Послушай, дорогой Клод, - сказал он, - я не обратился бы к тебе, если бы у меня были дурные намерения. Я не собираюсь щеголять на твои деньги в кабачках и прогуливаться по парижским улицам, наряженный в золотую парчу, в сопровождении моего лакея, sit teo laquasio106

. Нет, братец, я прошу денег на доброе дело.

- На какое же это доброе дело? - слегка озадаченный, спросил Клод.

- Два моих друга хотят купить приданое для ребенка одной бедной вдовы из общины Одри. Это акт милосердия. Требуется всего три флорина, и мне хотелось бы внести свою долю.

- Как зовут твоих друзей?

- Пьер Мясник и Батист Птицеед.

- Гм! - пробормотал архидьякон. - Эти имена так же подходят к доброму делу, как пушка к алтарю.

Жеан очень неудачно выбрал имена друзей, но спохватился слишком поздно.

- А к тому же, - продолжал проницательный Клод, - что это за приданое, которое должно стоить три флорина? Да еще для ребенка благочестивой вдовы? С каких же это пор вдовы из этой общины стали обзаводиться грудными младенцами?

Жеан вторично попытался пробить лед.

- Так и быть, мне нужны деньги, чтобы пойти сегодня вечером к Изабо-ла-Тьери в Валь-д'Амур!

- Презренный развратник! - воскликнул священник.

- 'Avayveia, - прервал Жеан.

Это слово, заимствованное, быть может не без лукавства, со стены кельи, произвело на священника странное впечатление: он закусил губу и только покраснел от гнева.

- Уходи, - сказал он наконец Жеану, - я жду одного человека.

Школяр сделал последнюю попытку:

- Братец! Дай мне хоть мелочь, мне не на что пообедать.

- А на чем ты остановился в декреталиях Грациана?

- Я потерял свои тетради.

- Кого из латинских писателей ты изучаешь?

- У меня украли мой экземпляр Горация.

- Что вы прошли из Аристотеля?

- А вспомни, братец, кто из отцов церкви утверждает, что еретические заблуждения всех времен находили убежище в дебрях аристотелевской метафизики? Плевать мне на Аристотеля! Я не желаю, чтобы его метафизика поколебала мою веру.

- Молодой человек! - сказал архидьякон. - Во время последнего въезда короля в город у одного из придворных, Филиппа де Комина, на попоне лошади был вышит его девиз: Qui поп laborat, non manducet. Поразмыслите над этим.

Опустив глаза и приложив палец к уху, школяр с сердитым видом помолчал с минуту. Внезапно, с проворством трясогузки, он повернулся к Клоду:

- Итак, любезный брат, вы отказываете мне даже в одном жалком су, на которое я могу купить кусок хлеба у булочника?

- Qui поп laborat, поп manducet.107

При этом ответе неумолимого архидьякона Жеан закрыл лицо руками, словно рыдающая женщина, и голосом, исполненным отчаяния, воскликнул: otototototoi!

- Что это значит, сударь? - изумленный выходкой брата, спросил Клод.

- Извольте, я вам скажу! - отвечал школяр, подняв на него дерзкие глаза, которые он только что натер докрасна кулаками, чтобы они казались заплаканными. - Это по-гречески! Это анапест Эсхила, отлично выражающий отчаяние.

И тут он разразился таким задорным и таким раскатистым хохотом, что заставил улыбнуться архидьякона. Клод почувствовал свою вину: зачем он так баловал этого ребенка?

- Добрый братец! - снова заговорил Жеан, ободренный этой улыбкой. Взгляните на мои дырявые башмаки! Ботинок, у которого подошва просит каши, ярче свидетельствует о трагическом положении героя, нежели греческие котурны.

К архидьякону быстро вернулась его суровость.

- Я пришлю тебе новые башмаки, но денег не дам, - сказал он.

- Ну хоть одну жалкую монетку! - умолял Жеан. - Я вызубрю наизусть Грациана, я буду веровать в бога, стану истинным Пифагором по части учености и добродетели. Но, умоляю, хоть одну монетку! Неужели вы хотите, чтобы разверстая передо мной пасть голода, черней, зловонней и глубже, чем преисподняя, чем монашеский нос, пожрала меня?

Клод, нахмурившись, покачал головой:

- Qui поп laborat...

Жеан не дал ему договорить.

- Ах так! - крикнул он. - Тогда к черту все! Да здравствует веселье! Я засяду в кабаке, буду драться, бить посуду, шляться к девкам!

Он швырнул свою шапочку о стену и прищелкнул пальцами, словно кастаньетами.

Архидьякон сумрачно взглянул на него:

- Жеан! У вас нет души.

- В таком случае у меня, если верить Эпикуру, отсутствует нечто, состоящее из чего-то, чему нет имени!

- Жеан! Вам следует серьезно подумать о том, как исправиться.

- Вздор! - воскликнул школяр, переводя взгляд с брата на реторты. Здесь все пустое - и мысли и бутылки!

- Жеан! Ты катишься по наклонной плоскости. Знаешь ли ты, куда ты идешь?

- В кабак, - ответил Жеан.

- Кабак ведет к позорному столбу.

- Это такой же фонарный столб, как и всякий другой, и, может быть, именно с его помощью Диоген и нашел бы человека, которого искал.

- Позорный столб приводит к виселице.

- Виселица - коромысло весов, к одному концу которого подвешен человек, а к другому - вселенная! Даже лестно быть таким человеком.

- Виселица ведет в ад.

- Это всего-навсего жаркий огонь.

- Жеан, Жеан! Тебя ждет печальный конец.

- Зато начало было хорошее!

В это время на лестнице послышались шаги.

- Тише! - проговорил архидьякон, приложив палец к губам. - Вот и мэтр Жак. Послушай, Жеан, - добавил он тихим голосом. - Бойся когда-нибудь проронить хоть одно слово о том, что ты здесь увидишь и услышишь. Спрячься под очаг - и ни звука!

Школяр скользнул под очаг; там его внезапно осенила блестящая мысль.

- Кстати, братец Клод, за молчание - флорин:

- Тише! Обещаю.

- Дай сейчас.

- На! - в сердцах сказал архидьякон и швырнул кошелек.

Жеан забился под очаг.

Дверь распахнулась.

V. Два человека в черном

В келью вошел человек в черной мантии, с хмурым лицом. Прежде всего поразило нашего приятеля Жеана (который, как это ясно для каждого, примостился таким образом, чтобы ему все было видно и слышно) мрачное одеяние и мрачное обличье новоприбывшего. А между тем весь его облик отличался какой-то особенной вкрадчивостью, вкрадчивостью кошки или судьи приторной вкрадчивостью. Он был совершенно седой, в морщинах, лет шестидесяти; он щурил глаза, у него были белые брови, отвисшая нижняя губа и большие руки. Решив, что это, по-видимому, всего лишь врач или судья и что раз у этого человека нос далеко ото рта, значит, он глуп, Жеан забился в угол, досадуя, что придется долго просидеть в такой неудобной позе и в таком неприятном обществе.

Архидьякон даже не привстал навстречу незнакомцу. Он сделал ему знак присесть на стоявшую около двери скамейку и, помолчав немного, словно додумывая какую-то мысль, слегка покровительственным тоном сказал:

65
{"b":"273038","o":1}