ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

- Ты что, обиделась? - заподозрил он.

На что я могла обидеться? Он ничего не обещал мне и не хотел казаться иным, чем есть на самом деле. Правда, я приняла его за Ива Монтана, а он оказался инструктором по плаванию из Средней Азии. Но ведь это была моя ошибка, а не его. Он был ни при чем.

- Просто вы приезжий, - объяснила я. - А я здесь живу...

Весь день стояла жара, а так как природа все уравновешивает, ночью прошел дождь. Асфальт стал блестящим, а лужа возле нашего дома заметно выцвела. В ней увеличился процент воды. Я шла в «майке», обхватив себя руками, чтобы не трястись от холода. У меня дрожали все внутренности, я просто физически устала от этой вибрации. Я была пустая настолько, что даже кости были полы, как у птицы, и ветер гудел в них - оттого, наверное, так холодно было.

Лифт в доме был выключен, я пошла пешком и где-то в районе третьего этажа вспомнила про соль. Была уже ночь, магазины закрыты. Соль можно было достать только у нашей дворничихи Нюры. Она жила на первом этаже, и у нее в прихожей стоял целый мешок соли - крупной и мутной, как куски кварца. Этой солью она посыпала зимой скользкие дорожки, чтобы люди не падали.

Нюра открыла мне дверь босая, в ночной рубашке. Выслушав мою просьбу и мои извинения, уточнила:

- Тебе много?

- Да нет, - сказала я, - чуть-чуть...

Она ушла, потом вернулась и протянула мне спичечный коробок, туго набитый солью. Я поблагодарила, а Нюра не слушала, смотрела на меня задумчиво и вдруг спросила:

- Тебе, Танька, сколько лет?

- Восемнадцать.

- Дура я, - решила Нюра. - В войну надо было б мне ребенка принести, сейчас бы уже такая была...

- Больше, - сказала я.

- Даже больше, - огорчилась Нюра. - Совестно было - с ребенком и без мужика. А уж лучше одной, чем с каким алкоголиком...

- Или с пьяницей.

- Это все одно.

- Нет, - сказала я, - это большая разница.

Когда я вернулась домой, мама подметала квартиру - наводила мещанский уют. Уют современных мещан, которые живут медленно и невнимательно. Она выпрямилась, стала смотреть на мои голые руки и ноги, на обвисшие после купания неорганизованные волосы.

- Где ты была? - спросила мама и поудобнее взялась за веник. Было непонятно - то ли она хотела на меня нападать, то ли от меня защищаться.

- На! - Я протянула ей спичечный коробок.

- Что это? - растерялась мать.

- Соль, - объяснила я. - Ты же просила...

- А где ты ее взяла?

- Сама выпарила.

Я повернулась и пошла в ванную. Мне хотелось побыть одной, а главное - согреться.

В меня медленно входило тепло, заполняя мои кости. За дверью осторожно, будто я сплю, двигалась мама, и я поняла вдруг, что она несчастная баба, что ей тоже было столько лет, сколько мне. Поняла, что у меня был отец - может быть, такой же, как Ив Монтан. Может быть, мама тоже хотела заниматься одним делом и жить с одним человеком, но у нее ничего не получилось, потому что все бывает, как бывает, а не так, как хочешь, чтобы было.

Я вспомнила, как Ив Монтан отломил мне полсвечки, и заплакала.

Слезы скатывались к ушам, а потом приобщались к остальной воде. Вода и слезы были одинаковой температуры, мне казалось, будто я лежу, погруженная в собственные слезы.

В дверь постучала мама.

- Тебе Петров звонил, - сказала мама.

Я не отозвалась, наивно полагая, что мама постучит и уйдет. Но мама не уходила.

Я вышла из собственных слез, надела халат и стала вытирать лицо. Терла до тех пор, пока оно не сделалось красным.

Мама посмотрела на меня и вдруг сказала:

- Таня, хочешь, я не буду тебя больше бить?

- Все равно... Ты ведь не целишься.

- Я тебя больше пальцем не трону, - пообещала мама. - Иди поешь.

- Не хочу.

- А что ты хочешь?

Я пошла в комнату и стала стелить свой диван. Возле дивана стоял ящик для белья - с дырками, чтобы проникал воздух. Я наклеила однажды на дырки с внутренней стороны рисованные рубли - получилось, будто ящик набит деньгами.

- Я не знаю, чего я хочу, - сказала я маме. - Я знаю, чего не хочу.

Мама ждала.

- Я не хочу быть инструктором... Я хочу сама плавать или посыпать дорожки солью, чтобы другим ходить удобно было. И я просто счастлива, что провалилась в педагогический. Я больше не буду туда поступать.

- А как ты собираешься дальше жить?

- Чисто и замечательно.

- Таня, если ты будешь так со мной разговаривать...

Мама хотела добавить что-то, но вовремя спохватилась. Все-таки обещала не трогать меня пальцем и даже давала честное слово.

О том, чего не было

И был день, когда папа взял мальчика Диму в зоопарк и показал ему тигра. У тигра были зеленые глаза с вертикальными зрачками, вокруг черного кожаного носа расходились черные круги, а уши торчали на голове, как два равнобедренных треугольника.

- Папа, - сказал Дима, когда они отошли от клетки, - я хочу тигра.

Папа шел и думал о своем.

- Ну, па-па... - заканючил Дима.

- Ну что, что? - раздраженно спросил папа.

Если бы Дима был постарше, он бы понимал, что в такие минуты о делах говорить не следует. Но Диме было только шесть лет, и он сказал:

- Я хочу, чтобы тигр жил у меня дома.

- Дома живут кошки и собаки, - ответил папа. - А тигры дома не живут.

И прошло двадцать лет. Дима работал врачом в «Неотложной помощи». Люди вызывали его к себе домой, когда им было плохо, и очень радовались Диминому приходу. Но как только им становилось получше и Дима уходил, они совершенно о нем забывали. Таково свойство человеческой натуры.

Работа была не творческая, однообразная. И люди, с которыми Дима сталкивался, были тоже однообразные. Когда у человека что-нибудь болит, он говорит с врачом только на эту тему и становится малоинтересен.

В день, о котором пойдет речь, Дима был вызван к пациентке, у которой болело внутри.

- Где именно? - уточнил Дима.

- Именно внутри, - уточнила пациентка. Когда Дима ничего внутри не обнаружил, женщина обиделась и выразила свое отношение к медицине вообще и к Диме в частности. Дима мог бы достойно возразить, но пререкаться с пациентами было запрещено. Он уложил свой черный кожаный чемоданчик и вышел.

Нерастраченная злость давила на ребра, и Дима, оглянувшись на дверь, сказал одно только слово:

- Лошадь.

И была у Димы любовь по имени Ляля.

Ляля работала в парикмахерской и каждые две недели красила волосы в разные цвета. Они были у нее то черные, то оранжевые, то голубые.

Дима приходил после дежурства, останавливался возле окна парикмахерской. Окно было во всю стену, и там, за стеклом, как в аквариуме, медленно двигались люди. Все это напоминало замедленную съемку, а Ляля со своим капризным личиком испорченного ребенка как две капли воды походила на Брижит Бардо.

Запросы с Брижит у нее были одинаковые, возможности тоже.

В день, о котором пойдет речь, Ляля, как всегда, вышла на улицу и, скучно поглядев на Диму, проговорила:

- Шапку бы ты себе купил другую, что ли...

Это было неуважение.

И пришел Дима домой, а дома его спросили:

- Ты финскую мойку достал?

- Нет, - сказал Дима.

- Почему?

- Я пришел в магазин, сказали «нет».

- А почему Замскому сказали «да»?

- Я не знаю почему.

- А я знаю, - сказала Димина мама. - В детстве ты не умел элементарно хулиганить, как все дети, а сейчас ты даже не можешь элементарно мечтать, как все бездельники. У тебя ничего нет и никогда ничего не будет.

Далее мама добавила, что на Диме очень удобно возить воду и что тут ничего не исправишь, потому что эта особенность у него врожденная, унаследованная от папы.

И пошел Дима в пельменную и напился от этих слов. Если ему было хорошо, то от выпитого становилось еще лучше. А если плохо, то еще хуже.

Сейчас ему стало еще хуже. Дима хмуро глядел в мраморный столик и слушал двух своих новых знакомых, стоящих за этим же столиком. На одном была плоская кепочка, другой - без особых примет.

44
{"b":"273079","o":1}