ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Смоленский берет скальпель. Небольшой разрез. Помощники пальцами слегка сжимают края раны, чтобы уменьшить кровотечение. Смоленский тонким острым пинцетом коагулирует сосуды. Запах паленого, рана открыта, ее обкладывают зелеными пеленками. «Хорошо придумано - зеленые пеленки. Не слепит», - машинально отмечает про себя Смоленский.

Ассистенты крючками раздвигают мышцы, появляются ребра. Электронож, скальпель. Грудная клетка вскрыта, через небольшое отверстие вырываются воздух и гной. Отсос не поспевает убирать желтую пену.

У ребенка началось воспаление легких, потом в воспаленном участке возник нарыв, который прорвался в грудную полость. Пункциональное лечение не помогало. Смоленский испытал все возможное: и пункции, и дренаж, и раздувание легкого под наркозом. Оставалось единственное: вскрыть грудную полость и удалить пораженное легкое или часть его. Чем ребенок меньше, тем операция ему более показана.

...Два мощных ранорасширителя. Смоленский медленно раскручивает рукоятку, рана становится чуть шире. Теперь в небольшую щель просовывает руку и осторожными гладящими движениями отделяет легкое от грудной стенки. Старается работать точно в слое. Очень медленно. Осторожно. Нащупывает слабое место, где легкое легче отслаивается. Помогает себе другой рукой. Все на ощупь, вслепую. Вот наконец-то сзади появилась свободная площадка. Отсюда легче будет мобилизовать и верхнюю, и нижнюю доли. Вдруг рука проваливается в полость. Струей появляется гной. Еще один абсцесс.

- Может, это гнойник из междолевой щели? - неуверенно говорит рентгенолог Ирина Антоновна.

Все оглядываются на рентгенограмму, прикрепленную на окне.

- Сейчас выведем легкое в рану, станет ясно, - говорит Смоленский.

Он говорит и не узнает своего голоса. «Интересно, сколько времени прошло, - думает он. - Час? Пять часов? Двадцать минут?..»

Но вывести легкое в рану невозможно. Сращения нижней доли с диафрагмой настолько плотные, что тупым путем их не разрушишь.

- Дайте свет от головы, - просит Смоленский. Берет длинные ножницы. Ранорасширители разводятся шире.

Видны плотные спайки. Осторожно рассекает их. Вводит ножницы и раздвигает их в тканях. Удается расслоить все боковые сращения. Еще раз обходит легкое рукой. Вот теперь все. Отсосом и большими марлевыми салфетками сушит плевральную полость. Закладывает сзади большую салфетку. Выводит легкое в рану.

Картина такая, какую он и ожидал: верхняя доля вся разрушена, большой гнойник в средней доле. Он располагается близко к корню. И хотя периферическая часть средней доли воздушна, ее сохранить не удастся. Нижняя доля спаявшаяся, но мягкая на ощупь.

- Раздуй, пожалуйста, легкое, - говорит Смоленский Сережке Кондакову, зажимает пальцами верхнюю и нижнюю доли. Нижняя медленно расправляется. Она розовая и пушистая. Значит, можно ее оставить.

Дальше работа идет почти автоматически. Смоленский подводит диссектор под сосуды, перевязывает и пересекает их. Перевязывает бронхи. Они настолько тонки, что их можно не прошивать.

Отсекает верхнюю и среднюю доли. Еще раз проверяет герметичность швов. Тонкой иглой впрыскивает спирт с новокаином в межреберье, чтобы ребенку после операции легче дышалось.

Грудная клетка зашивается. Швы на мышцы. На подкожную клетчатку. На кожу. На коже - косметический шов, чтобы было незаметно. Потом, через двадцать лет, когда девочка вырастет, это будет иметь значение.

Ребенку 22 дня. Раньше без операции погибали почти все. После операции смертность еще и сейчас велика. Но у Смоленского из восемнадцати больных поправилось пятнадцать. И это главное. А все остальное - пропади оно пропадом!

Лаборантка Надя жила на краю света. За ее домом начиналось поле, за полем лес, а за лесом кончалась земля, и оттуда всходило солнце и запускались в космос ракеты.

В одной стороне леса стоял дом для престарелых. А на другой размещалось общежитие университета. Там жили африканские студенты, и Смоленский иногда встречал их в лесу.

Смоленский стоял возле дома престарелых и смотрел перед собой. Надя бежала по полю в высокой траве. Она подбежала к Смоленскому, подняла лицо, всматриваясь, и он увидел, что не нравится ей.

- Здрасьте вам, - поздоровалась Надя.

- А ко мне сегодня две курсантки приставали, - зачем-то наврал Смоленский.

- Подумаешь! - с пренебрежением сказала Надя. - А меня знаешь кто кадрил? Наследный принц Нигерии! Не веришь?

Смоленский пожал плечами. Он знал, что Нигерия - республика и нет там никакого наследного принца. Но тем не менее Смоленский сразу поверил: на месте всех королей и принцев он тоже кадрил бы только Надю и больше никого.

- Я пошла в субботу загорать. Лежу в купальнике, барахло, не купальник. А один в коричневой рубашечке подходит ко мне, говорит: «Здравствуйте». Я подумала: «Чего это он, получше не нашел?» А потом поняла, что им, наверно, толстые нравятся. Вежливый. Я ему говорю: «Ты за мной не ходи». А он: «Как хотите». Не то что наши. Им одно, а они свое.

Смоленский шел за Надей следом, смотрел на ее голые руки, налитые нежной полнотой, и не понимал, зачем он идет за ней, невыспавшийся и голодный, и так далеко от дома.

- А почему ты его прогнала? - спросил он, скрывая ревность.

- Да ну его, - отмахнулась Надя.

Она вытащила из авоськи сверток, растряхнула. Это был плащ.

- Плащ Ленки Корявиной, - объяснила она.

Кто такая Ленка Корявина, Смоленский не знал, и почему у Нади был Ленкин плащ, тоже оставалось неизвестным.

Они сели на плащ.

- Я тебе поесть принесла, - сказала Надя. Достала из авоськи стеклянную банку, закрытую пластмассовой крышкой, достала ложку, завернутую отдельно в бумажную салфетку.

Смоленский взял банку, ложку и начал есть. Еда была какая-то удивительная, ни на что не похожая и даже отдаленно ничто не напоминающая.

- Что это? - отвлекся от банки Смоленский.

- Рыба в сыре. Очень просто делается: слой рыбы, слой лука и слой сыра, а потом запекается в майонезе. Главное - больше сыра. Тебе нравится?

Смоленский не мог ничего выговорить. Слова были самой приблизительной и несовершенной формой выражения его состояния. Он повел в воздухе рукой.

Надя тихо засмеялась, положила голову на поднятые колени и сбоку смотрела, как ест Смоленский. Она провожала глазами каждый его жест, участвовала в его состоянии и была счастлива тем, что он ест и теперь будет сыт. Смоленский видел: так матери кормили своих больных детей и так же смотрели на них.

- А Бахраку ты тоже рыбу приносила? - спросил он.

- Нет, что ты... У него диета. Он ест только дома. Я подарила ему теплый шарф.

- Ты видишь его сейчас?

- Нет. Помимо института не вижу.

- Почему?

- Не знаю... В меня попало вещество любви, я его любила. А теперь вещество любви ушло, я его больше не люблю...

Смоленский вдруг ощутил свою временность и эпизодичность. Сейчас в нее попало вещество любви, и она любит его и заботится о нем. А потом вещество любви кончится, и она уйдет и даже не обернется. А он останется один на краю света.

- Больше не хочу! - Смоленский протянул Наде банку.

Она взяла банку из его рук, кинула куда-то за спину.

- Зачем? - огорчился он.

- Ты же не хочешь...

Она полезла в карман и достала яблоко.

- На!

Смоленский понял, что, если он откажется, она выкинет и яблоко. Взял его, задержал в ладонях.

Смеркалось. Сквозь деревья просвечивали окна дома престарелых.

- Ну, как Колышкина?

Надя знала всех его больных. Она каждый день приходила в отделение брать кровь, неся перед собой ящичек с пробирками, стеклышками, пузырьками со спиртом.

- Сегодня оперировал, - сказал Смоленский. - Думаю, все обойдется.

- Попандопуло звонил?

- Давай не будем об этом.

- Не будем, - согласилась Надя. - Но ты знаешь, я никогда не бываю до конца счастлива. Потому что, как бы мне ни было хорошо, кому-то в этот момент очень плохо.

- Невозможно же принять на себя все несчастья Земли.

8
{"b":"273079","o":1}