ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Несомненный успех, выпавший на долю Т. на первых же порах его литературной деятельности, не удовлетворял его: он носил в душе сознание возможности более значительных замыслов — а так как то, что пока выливалось на бумагу, не соответствовало их широте, то он «возымел твердое намерение вовсе оставить литературу». Когда, в конце 1846 г., Некрасов и Панаев задумали издавать «Современник», Т. отыскал у себя, однако, «пустячок», которому и сам автор, и Панаев настолько мало придавали значения, что он был помещен даже не в отделе беллетристики, а в «Смеси» первой книжки «Современника» 1847 г., Чтобы сделать публику еще снисходительнее, Панаев к скромному и без того названию очерка: «Хорь и Калиныч» прибавил еще заглавие: «из записок охотника». Публика оказалась более чуткой, чем опытный литератор. К 1847 г. демократическое или, как оно тогда называлось, «филантропическое» настроение начинало достигать в лучших литературных кружках высшего своего напряжения. Подготовленная пламенною проповедью Белинского, литературная молодежь проникается новыми духовными течениями; в один, два года целая плеяда будущих знаменитых и просто хороших писателей — Некрасов, Достоевский, Гончаров, Т., Григорович, Дружинин, Плещеев и др. — выступают с рядом произведений, производящих коренной переворот в литературе и сразу сообщающих ей то настроение, которое потом получило свое общегосударственное выражение в эпохе великих реформ. Среди этой литературной молодежи Т. занял первое место, потому что направил всю силу своего высокого таланта на самое больное место дореформенной общественности — на крепостное право. Поощренный крупным успехом «Хоря и Калинича», он написал ряд очерков, которые в 1852 г. были изданы под общим именем «Записок Охотника». Книга сыграла первоклассную историческую роль. Есть прямые свидетельства о сильном впечатлении, которое она произвела на наследника престола, будущего освободителя крестьян. Обаянию ее поддались и все вообще чуткие сферы правящих классов. «Запискам Охотника» принадлежит такая же роль в истории освобождения крестьян, как в истории освобождения негров — «Хижине дяди Тома» Бичер Стоу, но с тою разницею, что книга Т. несравненно выше в художественном отношении. Объясняя в своих воспоминаниях, почему он в самом начале 1847 г. уехал заграницу, где написано большинство очерков «Записок Охотника», Тургенев говорит: «я не мог дышать одним воздухом, оставаться рядом с тем, что я возненавидел; мне необходимо нужно было удалиться от моего врага за тем, чтобы из самой моей дали сильнее напасть на него. В моих глазах враг этот имел определенный образ, носил известное имя: враг этот был крепостное право. Под этим именем я собрал и сосредоточил все, против чего я решился бороться до конца — с чем я поклялся никогда не примиряться... Это была моя Аннибаловская клятва». Категоричность Т., однако, относится только к внутренним мотивам «Записок Охотника», а не к исполнению их. Болезненно-придирчивая цензура 40-х годов не пропустила бы сколько-нибудь яркий «протест», сколько-нибудь яркую картину крепостных безобразий. И действительно, непосредственно крепостное право затрагивается в «Записках Охотника» сдержанно и осторожно. «Записки Охотника» — «протест» совсем особого рода, сильный не столько обличением, не столько ненавистью, сколько любовью. Народная жизнь пропущена здесь сквозь призму душевного склада человека из кружка Белинского и Станкевича. Основная черта этого склада — тонкость чувств, преклонение пред красотой и вообще желание быть не от мира сего, возвыситься над «грязной действительностью». Значительная часть народных типов «Записок Охотника» принадлежит к людям такого покроя. Вот романтик Калиныч, оживающий только тогда, когда ему рассказывают о красотах природы — горах, водопадах и т. п.; вот Касьян с Красивой Мечи, от тихой души которого веет чемто совершенно неземным; вот Яша («Певцы»), пение которого трогает даже посетителей кабака, даже самого кабатчика. Рядом с натурами глубоко поэтическими, «Записки Охотника» выискивают в народе типы величавые. Однодворец Овсяников, богатый крестьянин Хорь (за которого Т. уже в 40-х гг. упрекал в идеализации) величественно спокойны, идеально честны и своим «простым, но здравым умом» прекрасно понимают самые сложные общественно-государственные отношения. С каким удивительным спокойствием умирают в очерке «Смерть» лесовщик Максим и мельник Василий; сколько чисто романтической обаятельности в мрачновеличественной фигуре неумолимо честного Бирюка! Из женских народных типов «Записок Охотника» особенного внимания заслуживают Матрена («Каратаев»), Марина (Свидание) и Лукерья («Живые Мощи»; последний очерк залежался в портфеле Т. и увидел свет лишь четверть века спустя, в благотворительном сборнике «Складчина», 1874 г.): все они глубоко женственны, способны на высокое самоотречение. И если мы к этим мужским и женским фигурам «Записок Охотника» прибавим удивительно симпатичных ребятишек из «Бежина Луга», то получится целая одноцветная галерея лиц, относительно которых никак нельзя сказать, что автор дал тут народную жизнь во всей ее совокупности. С поля народной жизни, на котором растут и крапива, и чертополох, и репейник, автор сорвал только красивые и благоухающие цветы и сделал из них прекрасный букет, благоухание которого было тем сильнее, что представители правящего класса, выведенные в «Зап. Охотника», поражают своим нравственным безобразием. Господин Зверков («Ермолай и Мельничиха») считает себя человеком очень добрым; его даже коробит, когда крепостная девка с мольбою бросается ему в ноги, потому что по его мнению «человек никогда не должен свое достоинство терять»; но он с глубоким негодованием отказывает этой «неблагодарной» девке в разрешении выйти замуж, потому что его жена останется тогда без хорошей горничной. Гвардейский офицер в отставке Аркадий Павлыч Пеночкин («Бурмистр») устроил свой дом совсем по-английски; за столом у него все великолепно сервировано и выдрессированные лакеи служат превосходно. Но вот один из них подал красное вино не подогретым; изящный европеец нахмурился и, не стесняясь присутствием постороннего лица, приказал «на счет Федора... распорядиться». Мардарий Аполлоныч Стегунов («Два помещика») — тот совсем добряк: идиллически сидит на балконе прекрасным летним вечером и пьет чай. Вдруг донесся «до нашего слуха звук мерных и частых ударов». Стегунов «прислушался, кивнул головой, хлебнул, и, ставя блюдечко на стол, произнес с добрейшей улыбкой и, как бы невольно вторя ударам: чюки-чюки-чюк! чюки-чюк! чюки-чюк!». Оказалось, что наказывают «шалунишку Васю», буфетчика «с большими бакенбардами». Благодаря глупейшему капризу злющей барыни («Каратаев»), трагически складывается судьба Матрены. Таковы представители помещичьего сословия в «Записках Охотника». Если и встречаются между ними порядочные люди, то это или Каратаев, кончающий жизнь трактирным завсегдатаем, или буян Чертопханов, или жалкий приживальщик — Гамлет Щигровского уезда. Конечно, все это делает «Записки Охотника» произведением односторонним; но это та святая односторонность, которая приводит к великим результатам. Содержание «Записок Охотника» во всяком случае, было не выдумано — и вот почему в душе каждого читателя во всей своей неотразимости вырастало убеждение, что нельзя людей, в которых лучшие стороны человеческой природы воплощены так ярко, лишать самых элементарных человеческих прав. В чисто художественном отношении «Записки Охотника» вполне соответствуют великой идее, положенной в их основание, и в этой гармонии замысла и формы — главная причина их успеха. Все лучшие качества тургеневского таланта получили здесь яркое выражение. Если сжатость составляет вообще одну из главных особенностей Т., совсем не писавшего объемистых произведений, то в «Записках Охотника» она доведена до высшего совершенства. Двумя-тремя штрихами Т. рисует самый сложный характер: назовем для примера хотя бы завершительные две странички очерка, где душевный облик «Бирюка» получает такое неожиданное освещение. Наряду с энергиею страсти, сила впечатления увеличивается общим, удивительно мягким и поэтическим колоритом. Пейзажная живопись «Записок Охотника» не знает себе ничего равного во всей нашей литературе. Из среднерусского, на первый взгляд бесцветного пейзажа Т. сумел извлечь самые задушевные тона, в одно и тоже время и меланхолические, и сладко-бодрящие. В общем, Т. «Записками Охотника» по технике занял первое место в ряду русских прозаиков. Если Толстой превосходит его широтою захвата, Достоевский — глубиною и оригинальностью, то Т. — первый русский стилист. В его устах «великий, могучий, правдивый и свободный русский язык», которому посвящено последнее из его «Стихотворений в прозе», получил самое благородное и изящное свое выражение.

93
{"b":"274","o":1}