ЛитМир - Электронная Библиотека

Потом Гриша сказал, что знает улицу, где пень живет, но не знает дома. Пошли смотреть дом. Непонятно, зачем в этом городе машины вообще нужны. Переулками мы дошли за семь минут, были на месте раньше машины. Машина же едет по улицам, соблюдая знаки, знаки здесь расставлены так, чтобы увеличивать любой путь втрое-вчетверо. «БМВ» Зайшлого я сразу узнал, он мимо нас проехал. И хорошо еще, что мы так быстро дошли, потому что он сразу в гараж нырнул. Ну, дом мы теперь знаем. Только толку мало. Улица тихая, мы с Гришей постояли пять минут, поболтали, да и ушли, чтобы не вызывать подозрений. А позже я сам вернулся, еще покрутился и снова ушел ни с чем... Дом двухэтажный, типа нашего, но палисадник только спереди, по бокам соседние дома примыкают. Зайшлый квартирует на втором этаже, у него пять комнат, три на улицу, две и кухня — во двор. Полно народу. Три женщины, молодой мужчина, ребенок. Все.

Артист с Боцманом вернулись далеко за полночь и тоже невеселые. Штаб УНА-УНСО располагался в красивом трехэтажном доме в начале улицы Генерала Чупринки, бывшей Пушкина. Вокруг — забор, чугуннал решетка. Двое часовых, один — на КПП, другой ходит по кругу. Когда стемнел о, ходячий часовой сделал последний круг и с чистой совестью удалился в будку к своему коллеге. Ребятам не стоило большого труда проникнуть в здание. Они обошли все кабинеты, но, к удивлению, нигде на столах или в ящиках не оказалось никаких бумаг. Все было попрятано в сейфы. Сейфы импортные, мощные, так просто не раскурочишь.

Ничего нам не оставалось, кроме как брать пана Шкрабьюка.

— Борода, — попросил я, — расскажи подробнее о нашем завтрашнем госте.

— Ему сорок — сорок два, бывший первый секретарь одного из райкомов комсомола...

— Даже так?

— Здрасте! А вы как думали? А вы предполагали, что националисты в советское время прятались высоко в горах, а теперь спустились в город? Отнюдь! В горах живут пастухи и лесорубы, они и москаля-то толком не видели. Как они могут его ненавидеть? Они, как и любые сельские жители, недолюбливают городских вне зависимости от национальности. А самые страшные «нацюги» — бывшие партработники. То есть людям просто нужна власть, а как она окрашена, им наплевать. Завтра придет к власти царь-батюшка, так они и в монархисты не постесняются вступить.

— Понятно. Что еще по этому оборотню?

— Да почти ничего. Должность у него хозяйственная, типа зампотыла. Ездит на «пежо». Физического сопротивления оказать не сможет. У него жена, так что у Ларисы он не ночует, сматывается в двенадцать-час. Много не пьет — за рулем. А уж какая это мерзкая харя, завтра сами увидите.

— Что у тебя за дверь напротив?

— Бывший детский шахматный клуб. Там одна комнатенка маленькая, никто арендовать не хочет. Я думал под себя загрести, но ЖЭК не дает, жлобится.

— Ключ есть?

— Имеется.

— Мы сможем устроить там что-то вроде следственного изолятора?

— Я сам об этом думал. Только нужно, чтобы Шкрабьюк не узнал помещения, а то потом настучит.

— Вот завтра с Гришей и займись драпировкой. Сам что-нибудь придумаешь или инструкции дать?

— Сам разберусь...

— И последнее на сегодня. Теперь я вижу, что тебе можно доверять, поэтому и говорю. Нас на самом деле было не четверо, а пятеро. Пятый ехал в другом вагоне. Последний раз я его видел, когда мы ловили тачку на вокзале. Можешь как-то это прокомментировать?

— Так это ты ему мой адрес орал?

— Угу.

— А я-то думаю, к чему столько крика! Нет, понятия не имею, куда он мог деться.

* * *

Павло Шкрабьюк был человеком, питающим нескрываемое уважение к собственной персоне. Мудрость он считал главным своим достоинством. Проявления мудрости он обнаружил у себя еще в детстве, когда принес на урок родной речи три четверостишия, объединенных заголовком «Ленин и Украина». Это было тридцать лет назад, и городок Пустомыты еще воспринимал большевиков как временных оккупантов. Под поляками в школе заставляли учить об отражении шведского нашествия в семнадцатом веке, под немцами учили «Майн кампф», при большевиках школьники покорно выслушивали хвалу Октябрьской революции. А старики помнили, как еще перед Первой мировой, при австрияках, они в школе зубрили генеалогию австрийского императорского дома. Но все это были прибамбасы властей, которые без устали друг друга сменяли. Пустомытчане покорно выслушивали любые новые идеологические установки и по мере талантов проявляли свою верноподданность, кому полагалось, занимаясь при этом каждый своим ремеслом. Так проходила жизнь.

Павло не был лишен поэтического чутья, как не был лишен и чутья идеологического. Та краткая Лениниана сделала его командиром пионерского отряда. А школу он закончил уже секретарем комитета комсомола. Перед армией Павло год отработал в автопарке и добился рекомендации в партию. В армии стал коммунистом. Хоть большевиков и недолюбливали, очень мало кто осуждал Павла. Понимали — и при коммуняках надо как-то жить.

На исторический факультет Львовского университета Павло поступал по партийной путевке. Пика карьеры достиг при Горбачеве — оседлал райком комсомола, влез в номенклатуру. Но с восемьдесят девятого года начал носить под лацканом желто-голубой значок — еще не утвержденный, но столь вожделенный флаг незалежной Украины. На внешней же стороне лацкана у него до самого путча красовался значок комсомольский. Шкрабьюк не то чтобы не боялся двойной игры, конечно, боялся, но и понимал также, что если высокое начальство дозволяет небольшой национализм, хоть и не поощряет его, — значит, этот национализм является спущенным сверху и рано или поздно будет вознагражден. Надо только тонко чувствовать направление политического ветра. Он, Шкрабьюк, его чувствовал.

И когда пошел дележ новых должностей, его не забыли. Он участвовал в создании нового учебника истории Украины, стал депутатом городского совета, а год назад, после ареста руководителя УНА-УНСО пана Шкеля, когда сменилось все руководство этой конторы, его взяли на сытную должность зампотыла.

Городские и областные власти провернули дело Шкеля так аккуратно, что арестованный даже не стал популярной в народе личностью. Формально его взяли за разжигание национальной вражды после его выступлений, связанных с убийством спившегося композитора Игоря Билозира. Но Шкрабьюк понимал — боссы меняют всю структуру УНА-УНСО, а вместе с ней и вектор деятельности. Куда теперь направится этот вектор, он смекнул слишком поздно.

18
{"b":"27426","o":1}