ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Вот уж Парсмания-то мимы точно развеселили. Тот непрерывно смеялся, утирая слезы. Наконец старший Маниакис что-то сказал ему вполголоса, после чего Парсманий слегка успокоился, хотя его надутый вид ясно показывал, что он остался при своем мнении. Но Курикия одернуть было некому, и бывший тесть Автократора продолжал встречать грубые, плоские шутки актеров громогласным смехом, проявляя неуемное веселье, совершенно несвойственное этому обычно страдавшему полным отсутствием юмора человеку.

Одно из выступлений касалось патриарха Агатия. Мимы вознамерились высмеять бесхребетность святейшего. Изображавший патриарха актер гневно вздымал руки к небесам, будто собираясь обрушить проклятия на головы Лиции и Маниакиса, но тут же в комическом испуге прятал их за спину. Снова вздымал и снова прятал… Под конец некто одетый как обычный клерик дал патриарху изрядного пинка под зад, отчего тот с криком подпрыгнул.

На сей раз неожиданно расхохотался Цикаст. Агатий же хранил на лице выражение, долженствовавшее обозначать ничем не потревоженное достоинство. На самом деле казалось, что патриарх сосредоточенно сосет чрезвычайно кислый лимон.

Наконец тяжкое испытание закончилось. Когда Маниакис поднялся, чтобы объявить об окончании представления, зрители, заполнившие Амфитеатр, встретили его короткую речь спокойно, без свиста, насмешек и проклятий. Автократор расценил такое поведение толпы как важную победу.

Когда они с Лицией вернулись в резиденцию, там было тихо и пустынно: большинство слуг и членов семьи задержалось на празднествах в столице, вне стен дворцового квартала.

– Ну что ж, – проговорила Лиция, окинув взглядом безлюдную анфиладу, – мы пережили Праздник Зимы и теперь целый год можем не беспокоиться на сей счет. А к тому времени, если на то будет воля Господа нашего, глядишь, у мимов появится наконец еще какой-нибудь повод для насмешек, кроме императорской фамилии.

– Давно ли я тебе последний раз говорил, – спросил Маниакис, привлекая жену к себе, – что мне очень нравится твой образ мыслей?

– Недавно, – ответила та. – Но слышать приятное никогда не надоедает.

***

– Сообщение от Абиварда? – переспросил Камеаса Маниакис. – Ради всего святого, пускай гонец скорее войдет. Если он доставил весть об освобождении Трифиллия, то этот промозглый день сразу покажется мне куда более теплым!

– Совершенно верно, величайший, – согласился постельничий. – День сегодня на редкость холодный. И хотя служители неустанно топят очаги, а теплый воздух исправно проходит по гипокостам, иногда погода все же сводит на нет все наши усилия.

– В последнее время появилось слишком много обстоятельств, которые так и норовят свести на нет все наши усилия, – устало сказал Маниакис. – Но ведь погода рано или поздно улучшится. Будем надеяться, что это относится и ко всем остальным обстоятельствам. Проведи вестника ко мне!

После того как гонец поднялся с пола и с благодарностью принял поданный ему кубок дымящегося теплого вина со специями, Маниакис, вскрыв кожаный футляр, вытащил оттуда свиток пергамента. Ему давно был знаком алый сургуч с оттиском макуранского льва, которым Абивард запечатывал свои послания. Нетерпеливо взломав печать, Автократор развернул пергамент и принялся читать письмо своего противника.

«Абивард, генерал Царя Царей Шарбараза, да продлятся его дни И да прирастет его царство, – Маниакису, именующему себя Автократором Видессии.

Приветствую.

Сожалею, но вынужден сообщить, что твоего человека Трифиллия, направленного тобой послом к, славному двору Царя Царей Шарбараза, а впоследствии заключенного в тюрьму, дабы он понес приличествующее случаю справедливое наказание за свои совершенно неприемлемые дерзость и высокомерие, постигла участь, рано или поздно ожидающая любого. Я возношу молитвы Господу, дабы он проявил сострадание и принял в свое лоно душу оного Трифиллия. Ввиду трудностей с возвращением тела Царь Царей приказал предать означенное тело огню. Разумеется, его приказ был выполнен немедленно, задолго до того как весть о сих печальных событиях достигла моего лагеря, откуда я и пересылаю ее тебе”.

Маниакис перечитал послание дважды. Как прежде, так и теперь он не мог поверить, что Трифиллий способен вести себя при иноземном дворе настолько вызывающе, чтобы дать любому владыке хоть малейший повод заключить его в тюрьму.

А ведь сановник умолял не посылать его в Машиз, но Маниакис пренебрег его возражениями, настолько он был уверен, что Шарбараз будет придерживаться норм цивилизованного поведения. И теперь Трифиллий мертв. Так кто же виноват? Безусловно, Шарбараз; но вина Маниакиса вряд ли меньше.

– Сургуч и светильник! – приказал он Камеасу. Постельничий заторопился выполнять поручение, а Маниакис окунул перо в чернила и составил ответ.

«Маниакис, Автократор Видессии, – Абиварду, верному рабу лжеца лжецов И убийцы убийц Шарбараза.

Приветствую.

Получил весть об ужасном обращении с моим послом, высокочтимым Трифиллием, а также о его трагической гибели. Прошу тебя передать своему хозяину одно и только одно: ему не уйти от справедливого возмездия!»

Камеасу, вернувшемуся с палочкой сургуча и горящим светильником, достаточно было бросить взгляд на лицо Маниакиса, чтобы понять, в чем дело.

– Несчастье с высокочтимым Трифиллием? – Постельничий очертил над сердцем магический знак солнца.

– Да. Смертельное, – мрачно подтвердил Маниакис. Перевязав свиток пергамента лентой, он накапал сургуча, оттиснул на нем перстнем отпечаток солнечного круга, сунул послание в футляр и передал его вестнику:

– Доставь Абиварду или кому-нибудь из его личных слуг!

– Слушаюсь и повинуюсь, величайший! – отсалютовал сжатым кулаком вестник.

– Прекрасно. – Маниакис с печальным недоумением покачал головой:

– А ведь Сабрац с Абивардом казались вполне приличными, даже славными людьми, когда я сражался на их стороне. – Автократор подергал себя за бороду. – Абивард кажется мне таким даже сейчас. Конечно, война – грязное дело, но он никогда не пытается сделать ее грязнее, чем необходимо: не устраивает резню в захваченных городах, не потворствует грабежам и насилию. А вот Сабрац… Пребывание на троне Макурана сделало его совсем другим человеком, в чем мне теперь пришлось убедиться.

Вестник благоразумно промолчал, а Камеас негромко сказал:

– Видессийцам такое не в новинку, величайший. Посидев на троне, Ликиний вообразил, что все должно происходить определенным образом лишь потому, что он так приказал. А Генесий пролил море крови просто так, забавы ради; а еще потому, что боялся собственной тени.

– Но чем больше он ее проливал, тем больше причин у него было бояться, – заметил Маниакис.

– Совершенно верно, величайший, – согласился Камеас. – Ты даже представить себе не можешь, как нам повезло с новым Автократором.

У Камеаса не было никакой нужды грубо льстить своему господину, ведь нынешний обладатель алых сапог, в отличие от Генесия, лести не любил, о чем постельничему было известно. Поэтому его слова навели Маниакиса на грустную мысль: он представил себе, как сановники, слуги, простые горожане с тревогой приглядываются к своему императору, спрашивая себя, когда и как новый владыка Видессии начнет превращаться в чудовище. Камеас, по крайней мере, считал, что ничего подобного пока не произошло. Ладно, это уже кое-что.

Он махнул рукой вестнику; тот ответил коротким кивком и поспешил выполнять поручение. Поступи он иначе, Маниакис бы наверняка удивился и разозлился. Если властитель требует лишь беспрекословного повиновения, кто предостережет его, вздумай он отдавать приказы, исполнение которых принесет только вред? А если кто-то все же наберется смелости и предостережет, как тогда поступать Автократору? Как поступал Генесий со всяким, на кого падала хоть тень подозрения? Или как Шарбараз поступил с Трифиллием, когда посол что-то не так сказал, а точнее, Царю Царей померещилось, будто тот что-то не так сказал?

106
{"b":"27552","o":1}