ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Великолепно, величайший! – Трифиллий просиял, но спустя мгновение снова озабоченно нахмурился:

– Ах, величайший! Полагаю, при проработке деталей твоего предстоящего визита к границам Кубрата не возникнет особой нужды в моем участии?

– Думаю, что к настоящему времени ты уже оказал империи множество неоценимых услуг, высокочтимый Трифиллий, – ответил Маниакис. Вельможа облегченно вздохнул, с его мясистого лица почти сошла краснота. – Сейчас для тебя – самый подходящий момент в полной мере насладиться комфортом столичной жизни, поскольку ты так долго и усердно трудился во имя его сохранения.

– Да благословит тебя Фос, величайший! – воскликнул Трифиллий, но на его подвижном лице легко читалось другое: “Давно пора!»

***

Далеко не каждый день в маленькой гавани дворцового квартала можно было увидеть столь обыкновенную, изрядно обшарпанную галеру. Но отец и дядя Автократора возвращались в столицу после шестилетней ссылки тоже далеко не каждый день.

Как только весть о приближении корабля достигла дворца, Маниакис отложил в сторону налоговый регистр, изучение которого доставляло ему одно расстройство, и поспешил в гавань. Если бы его спросили, он признался бы, что рад любому – а тем более такому! – предлогу избавиться от необходимости читать проклятый перечень. Но никому даже в голову не приходило спросить. Все-таки Автократор имел кое-какие привилегии!

Набегавшие волны одна за другой с шипением разбивались о стенку набережной. Голос моря насквозь пропитывал весь Видесс, который был с трех сторон окружен водой. Но последнее время Маниакису приходилось сознательно напрягаться, чтобы расслышать эти звуки. Время, проведенное в столице, а до этого – на побережье Калаврии, притупило его восприимчивость к голосу океана.

Прозвучали торопливые шаги; на пристани появился Регорий.

– Они уже здесь? – спросил он, переведя дыхание. – А, еще нет, теперь я вижу. Но ждать осталось всего несколько минут. Смотри, смотри! Там, на носу, стоит мой отец! А рядом с ним твой! – Он замахал руками. Через мгновение Маниакис последовал примеру своего более непосредственного кузена.

Старший Маниакис с Симватием ответили на приветствие. Только острое зрение Регория могло на таком большом расстоянии столь уверенно отличить одного от другого. Маниакису для этого пришлось сильно прищуриться.

Стоявшая рядом с Симватием Лиция тоже махнула рукой Маниакису и Регорию, после чего Маниакис принялся махать руками с новой силой, а Регорий, наоборот, вытянул руки по швам.

– Неужели ты не хочешь приветствовать свою сестру? – спросил Маниакис, чувствительно ткнув кузена локтем под ребро.

– Чтобы она окончательно задрала нос? – произнес Регорий в притворном ужасе. – Она будет напоминать мне об этом всю оставшуюся жизнь!

Маниакис только фыркнул в ответ. Он прислушивался к приказаниям командира гребцов, который сперва отсчитывал взмахи весел, а потом, когда галера подошла к причалу, велел табанить. С корабля на пристань полетели швартовы; слуги на берегу подхватили их и быстро закрепили, после чего так же быстро установили трап.

Первым на набережную поспешил старший Маниакис. Если бы кому-нибудь вздумалось опередить отца, подумал сын, тот, пожалуй, вытащил бы меч и в два счета отправил душу нахала прогуляться по тому мосту, который ведет одних на небеса к Фосу, а других – в ледяную преисподнюю к Скотосу.

С величайшей почтительностью старший Маниакис поклонился младшему.

– Величайший! – только и произнес он, после чего распростерся на деревянном настиле набережной перед Автократором, который – так уж случилось! – был его сыном.

– Поднимись, пожалуйста, высокочтимый… – растерянно замялся младший Маниакис. Нелегко быть Автократором, подумал он. То и дело возникают неудобства, о которых раньше не приходилось задумываться. В нешуточной тревоге он огляделся по сторонам: что подумают люди о его отце, сотворившем полный проскинезис перед собственным сыном?

К его удивлению, на лицах слуг и придворных, наблюдавших за старшим Маниакисом, отразилось лишь удовлетворение, смешанное с гордостью. Некоторые даже негромко зааплодировали этому спектаклю. Тревожные ожидания Маниакиса явно не оправдались.

– Дай мне закончить все как положено, сынок, – пробормотал старший Маниакис, вставая на колени и касаясь лбом досок настила. Затем он поднялся на ноги, покряхтывая от усилий, затраченных на физические упражнения. Наконец, распрямившись окончательно, он улыбнулся и добавил:

– Ну а теперь, когда с церемониями покончено, не рассчитывай, что тебе удастся избежать доброй затрещины, ежели ты сотворишь какую-нибудь глупость!

Униженное раболепие предыдущей сцены вызвало у слуг и придворных сдержанное одобрение, угроза же, высказанная лишь в шутку, заставила их онеметь в ужасе. Маниакис даже глаза закатил от изумления. Неужто они думают, что он собирается наказать своего отца за оскорбление монарха?

Судя по тому, как они встревоженно переводили взгляды с одного Маниакиса на другого, большинство именно так и думали. Тогда он подошел к отцу, крепко обнял его и расцеловал в обе щеки. Некоторые из зрителей явно испытали облегчение, зато другие занервничали еще сильнее.

Следующим в проскинезисе перед Автократором распростерся Симватий. Едва поднявшись, он тут же преклонил одно колено перед Регорием.

– Высочайший! – вымолвил он, склонив голову, как принято было обращаться к севасту Видессийской империи.

– Да встань же, отец, Фоса ради! – нетерпеливо выпалил Регорий.

Видя, как севаст подражает бесцеремонным манерам Автократора, зрители дружно завздыхали. Времена явно менялись; церемония встречи происходила совсем не по тем правилам, которым было принято следовать во времена правления приверженца старых традиций Ликиния. О том, как обстояли дела при Генесии, большинство присутствовавших постарались забыть навсегда.

После того как Симватий представился своему племяннику, а затем сыну, настала очередь Лиции. Маниакис испытал скорее смущение, нежели восторг, когда кузина распростерлась перед ним в полном проскинезисе. Но у него было ощущение, что прикажи он ей не делать этого, она почувствует себя оскорбленной, а не осчастливленной. Он недоуменно пожал плечами. Как он уже успел убедиться на примере Трифиллия, страстно жаждавшего получить совершенно бесполезный титул, церемониал – странная, почти магическая штука.

– Счастлив снова видеть тебя, кузина, – сказал он, заключив Лицию в крепкие объятия. – Когда мы расставались в Каставале, то не знали, суждено ли нам встретиться снова.

– Я-то знала, – ответила Лиция, выказав гораздо больше уверенности, чем в тот день на далеком острове. Насчет памятного обоим прощального объятия она не сказала ни слова, хотя Маниакис готов был поклясться, что именно оно у нее сейчас на уме, как и у него.

А сегодняшнее было вполне благопристойным, невинным и.., пресным.

– Величайший! – произнес старший Маниакис. – Сынок! Нет ли у тебя хоть каких-нибудь известий от твоих братьев?

– Нет, – ответил младший. – И это меня очень беспокоит. Западные провинции за последние несколько лет стали чем угодно, только не местом, где воины могут чувствовать себя в безопасности.

Он высказался весьма сдержанно. Видессийкие армии в этих провинциях были вынуждены не только противостоять яростным атакам макуранцев, но и биться друг с другом в бесконечном, бесплодном коловращении гражданской войны.

– Я молю Господа нашего не допустить, чтобы мои мальчики пропали ни за что, – сказал старший Маниакис; в его голосе слышались горечь и беспокойство. – Да не допустит Господь наш, благой и премудрый, чтобы линия моего рода пресеклась как раз в момент нашего величайшего триумфа!

– Господь уже позаботился. Во всяком случае, я на это сильно надеюсь, – ответил Маниакис, невольно ухмыльнувшись. – Узнаем точнее, когда придет весна.

– Значит, собрался сделать меня дедушкой, а? – Довольный смешок отца прозвучал почти непристойно, окончательно разрушив церемониальную атмосферу. – Похоже, ты не теряешь времени даром? Молодец!

43
{"b":"27552","o":1}