ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Шуйский (Челяднину, который проходит мимо него). У государя глаза веселые, Иван Петрович, будь сторожек…

Пимен. Новгородская и псковская земля пусты лежат, как от чумы. Где было сто дворов – стоит один. Людишки о хлебе забыли, как звери лесные – едят кору с дерев, а иные разбрелись врозь. Втуне звонят колокола церковные. Мир есть елей на язвы наши. Хватит тебе, государь, чести от Полоцка, Нарвы да Юрьева… И те не стоят крови, за них пролитой. Мира жаждем…

Бояре, переглядываясь и взмахивая пестрыми платками для пота, заговорили: «Мира, мира хотим». Среди купечества и посадских – смущение.

Мстиславский. Не под силу нам война. Уж как-нибудь сдержи сердце-то. Поторгуйся с польским королем, может, уступит… Как воевать дальше? Отписал мне управитель: по деревнишкам меж пустых дворов одни лисы да зайцы скачут. Истину сказал митрополит Пимен новгородский: мира жаждем…

Оболенский. Обнищали, оскудели, обезлюдели, обезлошадели… Последнее отдали на эту прорву… Землицу-то уж бабы пашут…

Голоса на скамьях: «Бабы, бабы пашут…»

Иван. И то все, что можете сказать о великом деле, для коего мы живем и трудимся и пот кровавый проливаем? Иван Петрович Челяднин, возлюбленный слуга наш, скажи ты, порадуй…

Челяднин. Не неволь, государь, – ум мутится в таком деле, уста запечатаны…

Суворов. Когда надо – у земских уста запечатаны.

Малюта. Ибо изменой дышат… Вяземский (Малюте). Замолчи, сатана, Иван Петрович честный человек.

Малюта. Я всегда молчу, князь Афанасий… Челяднин. Оттого литовский посол замерил высоким безмерием слова твои, что весь свет поднялся против тебя, государь… Короли идут с запада. Крымский хан топчет конями Дикую степь; плывут в Азов корабли султана турского; ногайские татары, и Астрахань, и Казань только и ждут его помочи… Спрашиваешь – как быть? Мы давно уже думать-то перестали… Не знаю… Думай ты… А нам – умирать покорно, коли велишь умирать…

Малюта. Гиена лукавая… Ах, гиена… Вяземский. Правда-то, видно, как рыбья кость тебе – поперек горла воткнулась…

Малюта. Дал ему бог ума и пронырства, а не дал совести, – так-то, князь Афанасий…

Иван. Жду, Иван Петрович, каков твой будет аминь?..

Челяднин. Аминь, государь, – твоя воля… Иван. Огорчил меня, Иван Петрович, опечалил… Моя воля – не для смерти вам, но для жизни… Господен разум вращает солнце и звезды и бытие дает червю и человеку. Кто восстал против господнего порядка? Сатана! По злобе к живому и сущему. И ввергнут сатана в ад, в пепел безобразный. Волю мою утверждая, – уподобляюсь миродержателю, и в том вижу добро и порядок добрый, укрепление земли, изобилие плодов и благочиние людем. Волю мою утверждаю по совету с совестью моей в тревоге и в трепете вечном… Аз есмь единодержатель и ответ держу даже за каждую слезу вдовью… Некто, повергающий меня в прах, как Давид Голиафа, всю землю русскую повергает… Мне – срам и бесчестье – вся земля русская стыдом закрывает лицо свое… Позвал я вас для совета и дела, как отец, ибо трудны дела наши… Пусть скажут опричники. Сабли у них изострены, кони под ними пляшут… Знаю, знаю – черные кафтаны с метлой да собачьей головой для иных из вас – хуже чумы… Опричный двор – здесь на Воздвиженке – преужасное звериное логовище, недаром на воротах-то – львы дыбом поставлены… Потешается-де царь Иван, глумится над Москвой… Любезных опричников землей верстает, а вотчинных князей да бояр с земли сводит… Чего потупились? Правду говорю… Не ради потехи завели мы опричнину… Спросите их: отдавать ли немцам наши древние, кровью возвращенные, ливонские города, как нам велит Константин Воропай?.. Быть ли стыдному миру? (Суворову.) Скажи ты…

Суворов (земским). Вы – люди пешие, мы на конях сидим… Вы много речей слушаете, – мы одно слушаем… (Подносит саблю к уху.) Подруга верная, укажи дорогу… (Свистнул саблей по воздуху.) Она прямую дорогу скажет… Чего там!

Среди опричников – одобрение.

Басманов. Вот что, земские люди, – нам не только городов – десятины одной не отдавать ливонской земли… Аминь!

Суворов. Турки под Азовом али татары в Дикой степи, – потеха любезная… Гуляй! Чего там!..

Одобрение.

Темкин. Где мне скажет государь стать – там стану, хоть тридцать три короля с нами бейся… Велено одолеть – одолеем…

Оболенский. Гляди – беснуется княжонок! Родословец-то свой пропил, в чужом кафтане ходишь. Стыдно, князь Темкин.

Темкин. Я – опричник, хоть не ниже тебя сижу, князь Оболенский-Овчина.

Оболенский. Сядь, сядь рядом – я тебя спихну с лавки, щенок…

Малюта. Земские люди… Государь у вас не спрашивает – отдавать ли города немцам… Государь у вас спрашивает – любите ли вы его? Любите ли его, как мы любим? Для того мы, опричники, черные кафтаны надели, чтоб не жену, не детей, не отца с матерью любить, а любить одного государя… Ну, простите…

Иван (Вяземскому). А ты что молчишь, Афанасий? Тебе бы первому подать голос… Или хлеб, что ли, мой недостаточно солон? Или саблю на молодую жену променял, – скучно тебе с нами?

Вяземский. Государь, я твой слуга… Умру, где прикажешь…

Иван (махает на него платком). Стань на место. (Годунову, который во время этого разговора подошел к чему.) Привезли?

Годунов. Только что, государь… Везли без отдыха, – я подставы до самой Твери выслал… Уж больно страшны, не знаю, как их и показать. Я им по ковшу вина поднес…

Иван. Веди.

Годунов. Веду, государь. (Уходит.)

Иван. Обидно нам было видеть великую тесноту наших торговых людей в Варяжском море… Задумали мы позлатить былую славу Великого Новгорода, и Пскова, и Нарвы… Да как позлатишь, когда прямой разбой кораблям русским. Послушайте, поглядите, что сделали они с нашими торговыми людьми…

Годунов открывает дверь. Слуги вводят троих ободранных людей. Раны их открыты, лица распухли, волосы и бороды дико взъерошены. Они вопят, простирая руки.

Купец Хлудов. Князья, бояре, люди московские, глядите, что с нами сделали.

Движение ужаса среди посадских.

Купец Путятин. Ох, лихо, лихо… Мертвы ли мы, живы ли мы – не знаем сами…

Купец Лыков. Убили нас, убили, убили, до нитки ограбили…

Купец Хлудов. Тело наше терзали, кровь нашу лили… Знаете ли, кто сделал это над нами, кто нас при-мучил?

Купец Калашников (поднимается со скамьи, всплескивает руками). Господи! Это же – Хлудов, Кондратий, первой сотни московский купец.

Купец Хлудов. Это я, я, Степан Парамонович… С того света вернулся, и мать родная не узнает.

Купец Калашников. Кто же вас, купцы, при-мучил и ограбил, какой вор?

Купец Путятин. Плыли мы, видишь, из Нарвы, на датском корабле в Англию мирным, честным обычаем…

Купец Лыков. Убили нас, убили, убили, до нитки ограбили.

Купец Хлудов. Немцы ливонские налетели на нас в море, – топорами рубили, ножами резали, с корабля нас в морскую пучину ввергли… За то лишь, что московские мы купцы.

Купец Путятин. Тем только и спаслись, что рыбаки нас подобрали…

Купец Лыков. Волны морские нас топили, рыбы нас кусали, птицы нам власы рвали…

Купец Хлудов. Люди московские, князья, бояре, купцы тороватые, скажите, как нам быть теперь, скудным человечишкам, у кого милостыню просить, как нам с голоду выть на холодном дворе? Государь, помоги нам, заступись…

Купец Путятин. Отец родной, помоги, пожалей…

Купец Лыков. Пожалуй нас милостыней твоей, убиты, ограблены…

Иван. Мы вас жалуем кораблями, и товарами, и кафтанами добрыми с нашего плеча…

117
{"b":"27643","o":1}