ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Анна. Куда мне теперь идти?

Басманов. Ай, ай, ай… Двор-то Афанасия мы разорили… У родных, что ли, живешь? Слушай, – про мужа, про Афоньку, ты лучше ему не заикайся… Проси чего-нибудь, – он рад будет, если попросишь, – узорочья, мягкой рухляди, деревеньку под Москвой попроси, да он тебе и городок подарит…

Анна. Идет? Он? (Поднялась, отошла к столбу, под свод.)

Входит Иван. Он осунулся, потемнел, глубже и жестче обозначились морщины. Не замечая Анны, остановился, подсучивая рукава, и двинулся к рукомойнику.

Иван. Федька…

Басманов начинает сливать ему на руки, усмехаясь и посматривая в сторону Анны. Иван взглянул на него.

Ты чего зубы скалишь? (Медленно повернулся.) Анна! (Стремительно ступил к ней и остановился. Бросил утиральник.) На руки мне смотришь? Они чистые, Анна.

Анна (низко поклонилась ему, выпрямилась, заломила руки). Ах… Век бы тебе не слезать со светлого коня…

Иван. Не убивайся… Твой Афанасий жив…

Басманов уходит.

Анна. Спасибо тебе, государь…

Иван. Велю его постричь. Сошлю в глухую пустынь, к медведям да птицам – отмаливать свою измену… Еще что тебе надо?

Анна. Ты, светлый, как ты мог…

Иван. Чего я мог? Крови столько пролить? А тебе что за беда? Говорю, – Афанасия не казню, живи спокойно…

Анна. Афанасий мне давно чужой… Вот в какой грех ты меня ввел…

Иван. Ты не за него пришла просить? Зачем ты пришла, Анна?

Анна. К тебе…

Иван. А… Ждал я, давно ждал – придут взыскующие к моей черной совести… Только не тебя ждал… Ну, что ж… Суди… От тебя стерплю.

Анна. Плахи в Москве понаставил… Головы рубишь… По площади в черной шапке, с нечесаной бородой, с опричниками скачешь, ровно Кудеяр-разбойник… Эх ты… Про тебя бы малым ребятам – лучину зажечь – сказки рассказывать… Вот какой ты был Иван-царевич… У коня твоего дым летел из ноздрей… Теперь про тебя в Москве и шепотом говорить боятся… Эх ты…

Иван. Таких речей тебе не придумать и таких слов не подобрать, какие сам себе повторяю… Аннушка, голубка сизая… Гляди – постель моя постылая, а ночь долгая… Все огоньки в лампадах пересчитаю, бороду ногтями исскребу, – оттого она и нечесана… Знаешь ли ты, как быть одинокому? Сладко одинокому в лесной келье – ему и птица махонькая – друг… Сядет на ветку, взодрав зоб и нос, и славит и славит, и он – отгоревший старичок – вслед за птицей славит… А я, как волк, лежу в логовище, оскалив зубы… А дело мое – не волчье… Их дело волчье… Мое дело – добро человекам…

Анна. Нет!

Иван. Нелегко добро творить, легче – злое… Трудно тебе это понять, – как-нибудь поверь… (Берет с подставки для книг, что около изголовья постели, листочки.) Вот… Синодики,[246] поминальные записи, угрызения мои… Прочти, не страшись, – тут твоего Афанасия нет… И князь и раб – все записаны… Казненные, в муках усопшие, – все на этих листках… Глядя в поминальные-то, – полночи бормочу, до воспаления глаз: прости им, господи… Все, все будут прощены. Одному мне с обремененной совестью трудно идти на суд… Есмь грешник великий, ибо взял на себя в гордости и в ревности больше, чем может взять человек… Не оправдываться хочу, – мысль непомерное мерит, и я тверд… Но тяжко мне, Анна… Неприютно… Была у меня любимая жена. Знаешь ты, как орлица защищает птенцов в гнезде, – расправя крыла, клекоча, грозя очами? Так жена берегла меня от уныния. Обовьет горячими руками, стиснет горячим телом, возьмет мою душу в свою… Хлеб земной был мне сладок и вино веселило. Убили мою орлицу. Теперь живу один. Малюта Скуратов – и тот стал меня бояться… Вино жжет внутренности. В черной шапке по площадям скачу, давлю добрых людей… Тело мое не возлюблено… Ну, что ж, пришла мне выговаривать… Кори, жалуйся… Хоть голос твой послушаю…

Анна. Не выговаривать пришла. К тебе пришла… Наяву, во сне – все дороги к тебе одному… С того утра, с той обедни нестоянной – подхватила меня темная буря, лихой ветер…

Иван. О чем ты говоришь, Анна?

Анна. О чем говорю, о ком думаю, – о тебе одном… Не ломай мне руки, батюшка… Мужа забыла, прялку за окошко закинула. Умываюсь поутру – на щеках вода кипит от стыда… Одно перед глазами – скачет, скачет мой Иван-царевич, а я за ним клубочком качусь… А ты – вон какой оказался…

Иван. В котел кипящий кинусь, чтоб ты, Анна, увидела – и я чист перед тобой…

Анна. Да чего уж… Шла к тебе, думала – поругаю, побраню… А мне жалко тебя… А мне хоть и душу свою погубить…

Иван (схватил ее за локти, прижал к себе). Лазоревые глаза твои, невинные… Далеко ли до них мне идти еще? Аннушка… Останься у меня…

Анна. Нет… Так нехорошо… Тебе этого не нужно делать… Тебе это спокою не даст…

Иван. Ты что задумала?

Анна. Батюшка мой… Желанный… Осталось мне – прикрыться черным платочком…

Иван. Смилуйся!..

Анна (отошла от него, всплеснула руками). Мне-то разве легко это? (Громко, по-ребячьи заплакала.)

Иван. Анна…

Анна кланяется ему низко.

Анна… Вернись…

Анна. Прощай, любимый, прощай, неразлучный… (Кланяется еще, уходит.)

Иван. Чего же ты хотел бы еще? Ах, мука нежданная… Доколе же, доколе… (Садится на постель.)

Входит Басманов.

Басманов. Велел ее в соболью полость укутать потеплее да в золотой повозке отвезти…

Иван, сморщившись, глядит на него.

А уж как плачет… Любит тебя, государь… Очень чистенькая бабочка… Дозволишь зайти Борису Годунову да Василию Грязному? Они из Крыма. Рассказывают – дикую степь из конца в конец проскакали, а войск наших не видали, – крымским татарам дорога на Москву открыта… Что такое? Велишь им зайти?

Иван кивает. Встает, сутуло идет к столу, садится. Басманов вводит Годунова и Грязного.

Грязной. Великий государь Иван Васильевич, спасибо тебе… А тысячу рублев моего выкупа у хана мы выторговали обманом… А другую тысячу отслужу своей головой…

Иван. Где князь Мстиславский? В Рязани в осаде или в поле с войском?

Годунов. Великий государь, князь Мстиславский – изменник. Узнав о казнях бояр и князей, он дорогу открыл Девлет-Гирею, – на Москву идут сорок крымских царевичей…

Иван молчит некоторое время, вперя взор в Годунова, потом спрашивает еле слышно.

Иван. Повтори, я не уразумел…

Картина двенадцатая

Стан Грозного, огороженный телегами. Горят костры. Ночь. Вдали огромное зарево пылающей Москвы. Голоса сторожевых: «Не спи, не спи…» У шатра на седельных подушках сидит И в а н. У его ног – Касьян, который пишет при свете железного фонаря.

Касьян (читает продиктованное ему царем). «Ливонский лагерь. Воеводе Юрьеву. Здравствуй, Никита Романович, на множество лет. А мы, слава богу, здоровы и духом крепки. Только кручинимся, что долго нет от тебя добрых вестей. Скорее отпиши нам о новом взятии городов ливонских да о побитии войск любезных братьев наших короля польского да короля свейского…»

Иван (задумчиво). Пиши дальше…

Входит Годунов в кольчуге и плоской железной шапочке.

Ты из Москвы?

Годунов. Из Москвы, государь.

Иван. Москва горит?

Годунов. Москва горит с четырех концов. Дерево жа, сушь, ветер… Головни несет по всему городу… Колокола звонят сами собой и рушатся с колокольнями. Народ бежит в Кремль, в воротах давка, по людям ступают… Львы, что сидели под башней, клетку разломали, мечутся по Красной площади. И слон сорвался с цепей. Горят ряды, горит Китай-город.[247]

вернуться

246

Синодики – поминальные книжки (списки).

вернуться

247

Китай-город – часть Москвы, окруженная стеной; являлась главным торговым местом. Стена была с четырьмя воротами: Сретенскими (Никольскими), Всесвятскими (Варварскими), Троицкими (Ильинскими), Козмодемьянскими, выходившими к Москве-реке.

129
{"b":"27643","o":1}