ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Товарищи! Помните ли вы это злосчастное поле, на котором остановилось завоевание мира, где двадцать лет побед рассыпались в прах, где началось великое крушение нашего счастья? Представляете ли вы еще этот разрушенный и окровавленный город, эти глубокие овраги и леса, которые окружают высокую долину, образуя из нее как бы замкнутое поле? С одной стороны — французы, уходившие с севера, которого они избегали; с другой, у опушек лесов, — русские, охранявшие юг и старавшиеся отбросить нас в объятия своей могучей зимы.

Наполеон находился между этими двумя армиями, его взгляды блуждали с юга на восток по Калужской и Медынской дорогам. Обе они были для него закрыты: на Калужской — Кутузов и 120 тысяч человек были готовы оспаривать у него двадцать лье лощины; со стороны Медыни он видел многочисленную кавалерию — это Платов и те самые орды, которые только что появились с боку армии, проникли в нее и вышли, нагруженные добычей, чтобы вновь сформироваться на правом фланге, где их ждали резервы и артиллерия. Именно в эту сторону дольше всего были устремлены глаза императора, о ней он справлялся по картам, расспрашивая генералов, взвешивал все, что было опасного в нашей позиции, в силу резких разногласий между генералами, которых не сдерживало его присутствие. Потом, подавленный горем и печальными предчувствиями, он медленно вернулся на Главную квартиру.

Мюрат, принц Евгений, Бертье, Даву и Бессьер следовали за ним. Эта бедная хата невежественного ткача заключала в своих стенах императора, двух королей и трех генералов! Они пришли сюда решать судьбу Европы и армии, которая ее завоевала! Целью был Смоленск. Идти ли туда через Калугу, Медынь или через Можайск? Между тем Наполеон сидел за столом; голова его была опущена на руки, которые скрывали его лицо и, вероятно, отражавшуюся на нем скорбь.

Царило полное безмолвие. Мюрат, порывисто ходивший по избе, не вынес этой нерешительности. Послушный лишь своему таланту, весь во власти пламенной натуры, он вышел из нее тем, что воскликнул:

— Пусть меня снова обвинят в неосторожности, но на войне все решается и определяется обстоятельствами; там, где остается только атака, осторожность становится отвагой и отвага осторожностью: остановиться нельзя, бежать опасно; значит, надо преследовать неприятеля. Что нам за дело до угрожающего положения русских и их непроходимых лесов? Я презираю все это! Пусть мне только дадут остатки кавалерии и гвардии, и я углублюсь в их леса брошусь на их батальоны, уничтожу все и снова открою армии путь к Калуге!

Здесь Наполеон, подняв голову остановил эту горячую речь словами:

— Довольно отваги; мы слишком много сделали для славы; теперь время думать только о спасении остатков армии!

Тогда Бессьер, потому ли, что для его гордости было оскорбительно подчиняться Неаполитанскому королю, или потому, что ему хотелось сохранить неприкосновенной гвардейскую кавалерию, которую он образовал, за которую отвечал перед Наполеоном и которая состояла под его начальством[187], — Бессьер, чувствуя поддержку, осмелился прибавить:

— Для подобного предприятия у армии, даже у гвардии, не хватит мужества. Уже поговаривают, что, так как повозок мало, теперь раненый победитель останется во власти побежденных; что, таким образом, всякая рана будет смертельна; итак, за Мюратом последуют неохотно и в каком состоянии? А каков неприятель? Разве не видели мы поля вчерашней битвы? А с каким неистовством русские ополченцы, едва вооруженные и обмундированные, шли на верную смерть?

Этот маршал закончил свою речь словом «отступление», которое Наполеон одобрил своим молчанием.

Тотчас же Даву заявил что «если решено отступать, то нужно отступать через Медынь и Смоленск». Но Мюрат прервал его и, или из враждебности, или от досады за свой отвергнутый отважный план, изумлялся, как можно предлагать императору такую неосторожность! Значит, Даву решился погубить армию? Неужели он хочет, чтобы такая длинная и тяжелая колонна потянулась без проводников, не зная ничего, по незнакомой дороге, вблизи Кутузова, подставляя свой фланг неприятельским нападениям? Не сам ли Даву защитит ее? Зачем, когда позади нас Боровск и Верея безопасно ведут нас к Можайску, отказываться от этого спасительного для нас пути? Там должны находиться съестные припасы, там нам все известно, ни один изменник не собьет нас с дороги.

При этих словах Даву, пылая гневом, который он с трудом сдерживал, отвечал, что он предлагает отступление по плодородной местности, по нетронутой, обильной провиантом дороге, с еще не разрушенными деревнями, и по кратчайшему пути, так как неприятель не успеет отрезать нам указываемую Мюратом дорогу из Можайска в Смоленск; а что это за дорога? Песчаная и испепеленная пустыня, где обозы раненых увеличат наши затруднения, где мы найдем лишь одни обломки, следы крови и голод!

— Впрочем, я высказываю только свое мнение, когда меня спрашивают; но я с таким же рвением буду повиноваться приказаниям, противоречащим моему мнению; но только один император имеет право заставить меня замолчать, а не Мюрат, который не был моим государем и никогда им не будет!

Ссора усиливалась; вмешались Бессьер и Бертье. Император же, по-прежнему сидевший в задумчивости, казалось, ничего не замечал. Наконец, он прервал свое молчание и этот совет следующими словами:

— Хорошо, господа, я решу сам!

Он решил отступать — и по той дороге, которая прежде всего как можно скорее удалит его от неприятеля, но ему нужно было вынести страшную борьбу с собой для того, чтобы вырвать у себя приказ на такой небывалый для себя шаг[188]! Эта борьба была так мучительна, так оскорбляла его гордость, что он лишился чувств. Те, которые тогда ухаживали за ним, говорят, что донесение о новом нападении казаков, возле Боровска, в нескольких лье позади армии было последним толчком, заставившим императора в конце концов принять это роковое решение.

Замечательно, что он приказал отступать к северу в ту минуту, когда Кутузов и русские, утомленные схваткой при Малоярославце, отступили к югу.

В ту же самую ночь такое же волнение происходило и в русском лагере. Во время битвы под Малоярославцем Кутузов очень осторожно приближался к полю битвы, останавливаясь на каждом шагу, ощупывая местность, словно он боялся, что она провалится под ним, и лишь с трудом удавалось вырвать у него посылку резервных отрядов на помощь Дохтурову. Сам он осмелился загородить дорогу Наполеону лишь тогда, когда нечего, было опасаться генерального сражения.

Тогда Вильсон, еще разгоряченный битвой, прискакал к нему. Вильсон, этот деятельный, подвижный англичанин, которого видели в Египте, в Испании — и всюду врагом французов и Наполеона. В русской армии он был представителем союзников. Среди полновластия Кутузова это был человек независимый, наблюдатель даже, — это были основательные причины для вражды; его присутствие было противно русскому старику; а так как вражда всегда вызывает вражду, то они оба ненавидели друг друга.

Вильсон упрекал его за непостижимую медлительность: пять раз в течение одного дня русские, благодаря ей, упустили победу, как в Винкове; и он напомнил ему об этой битве 18 октября. На самом деле в тот день Мюрат погиб бы, если бы Кутузов произвел сильную атаку на фронт французов, когда Беннигсен напал на их левое крыло. Но по беззаботности или медлительности, свойственным старикам, или потому, как говорили многие русские, что Кутузов более завидовал Беннигсену, чем ненавидел Наполеона, старик начал атаку слишком медленно, слишком поздно и остановил слишком рано.

Вильсон просил дать завтра решительную битву. Но предложение Вильсона было отвергнуто, однако Кутузов, замкнутый вместе с французской армией на высокой равнине Малоярославца, занял грозное положение. Двадцать пятого октября он выдвинул все свои дивизии и семьсот артиллерийских орудий. В обеих армиях не сомневались, что наступил последний день; сам Вильсон верил в это. Он заметил, что линии русских примыкают к болотистому оврагу, через который перекинут непрочный мост. Этот единственный путь к отступлению, в виду неприятеля, казался ему непроходимым; следовательно, Кутузову необходимо или победить или погибнуть, и англичанин улыбнулся при мысли о решительной битве: пусть исход ее будет фатален для Наполеона или опасен для русских, она будет кровопролитна, и Англия может только выиграть от этого.

вернуться

187

Маршал Бессьер осуществлял командование кавалерией Императорской гвардий Наполеона.

вернуться

188

Впервые в жизни Наполеон сам отказался от генерального сражения и был вынужден добровольно повернуться спиной к неприятелю и начать отступать. Академик Е. В. Тарле весьма точно заметил, что истинное отступление наполеоновской армии началось не 7 (19) октября, когда император вывел ее из Москвы и повел на Калугу, а 14 (26) октября, когда Наполеон отказался от дальнейшего движения на Калугу и пошел к Можайску, на Старую Смоленскую дорогу. Император вернулся на ту самую дорогу, по которой он шел на Москву месяц назад. (См. Тарле Е. В. Соч. в 12 т. Т. 7 С. 681).

45
{"b":"277896","o":1}