ЛитМир - Электронная Библиотека

На улице Ллойд мрачно повернулся к брату, вытянув вперед палец:

— Это лошадь-убийца, поверь мне, Ральф. Никто, кроме тебя, не может подойти к ней, чтобы она не вскинулась, она и на тебя еще набросится! Дикие всегда набрасываются, Ральф. Избавься от нее.

— Не беспокойся, Ллойд. С Эбони все будет в порядке.

Ллойд пожал плечами и ушел, а Ральф, нахмурившись, смотрел ему вслед. Потом повернулся к Юстису.

— Эбони не убийца, Джек. Просто он родился не в свое время, вот и все. Он должен был родиться сто лет назад. Ты представляешь себе его диким и свободным, ведущим свой табун через прерии?

— Я не знаю, Ральф. Может быть, Ллойд прав. Будь осторожен.

В течение следующих десяти дней Юстис был слишком занят судебными делами, чтобы опять заехать на ферму Бертона. В день, когда он выбрался, ближе к вечеру, небо хмурилось. За исключением Ральфа, на ферме никого не было. Ллойд уехал в город, миссис Хоуэл навещала свою сестру, а старый Томас остался со своей больной дочерью. Ребята поденщики — Барри О'Ши и Тимоти Алден — только что уехали в город.

— Хочу тебе кое-что показать, Джек, — сказал Ральф с улыбкой.

Он повел Юстиса в конюшню. Эбони спокойно дал себя оседлать. Через минуту Ральф круг за кругом прогуливал его по тренировочному манежу. Они остановились рядом с Юстисом, и Ральф похлопал лошадь по крупу:

— Обращайся с лошадью хорошо, с любой лошадью, и в один прекрасный день она твоя. Подожди, еще Ллойд это увидит. Дело в том, что Эбони никому не позволяет сидеть на себе верхом дольше одной минуты.

Когда они вернулись в конюшню, Эбони забеспокоился, заржал, стал бить копытом землю.

— Он чувствует приближающуюся бурю, хотя она, возможно, все еще на расстоянии нескольких часов, — сказал Ральф. — Буря и огонь пугают всех лошадей.

Юстис тоже чего-то боялся. Ему не нравилось, что Ральф здесь один. А что, если у него будет внезапный сердечный приступ?

— Пойдем ко мне, поужинаешь с Нэнси и со мной, — уговаривал Юстис.

— Спасибо, Джек, но я должен остаться здесь и приготовить что-нибудь поесть Ллойду, когда он вернется. Этот парень даже яйцо не может себе сварить.

Шериф неохотно уехал. Весь вечер ему было не по себе. Его тревога усилилась, когда около девяти часов разразилась буря. Ливень и ветер, каких Юстис не помнил уже много лет, бушевали в течение часа.

Буря уже кончалась, когда позвонил Ллойд и сказал, что Ральф умер.

Тело Ральфа Бертона было ужасно. Оно представляло собой кровавое месиво, как тела, извлеченные из сплетения машин после автокатастрофы. И ужасной была тишина, когда Док Уили, врач Ральфа, склонился над мертвым.

— Убит ударами копыт, — хрипло сказал Уили. — Одновременно мог быть сердечный приступ. Этого мы никогда не узнаем.

Юстис взглянул на лошадь. Копыта Эбони запачканы кровью. Лошадь стояла совершенно неподвижно, словно мертвая. Это было так же жутко, как и та сцена, которую он застал, приехав сюда впервые, — жеребец, скулящий над человеком, которого он затоптал до смерти. Со странной покорностью Эбони подчинился, когда Юстис отвел его в стойло.

Шериф повернулся к Ллойду:

— Рассказывай медленно и четко.

— Мы с Ральфом ели тушеную баранину, когда налетела буря. Сквозь грохот мы слышали крики лошадей, и Ральф беспокоился, все ли с ними в порядке. Мне кажется, он опасался, не вырвалась ли эта лошадь-убийца из своего стойла и не угрожает ли она другом лошадям. Свет погас как раз тогда, когда мы подошли к конюшне. — Ллойд замолчал.

— Продолжай, — сказал шериф.

— Шум в темной конюшне был ужасающий, хуже, чем буря. Я знал, что эта лошадь вырвалась из стойла и носится по всей конюшне, и сказал, что входить туда — самоубийство.

— И ты не вошел, так?

Глаза Ллойда сузились.

— Тогда нет. Ральф отправил меня в дом за фонарем. Когда я вернулся, все было кончено. Я не мог подойти близко к Ральфу. Я направил фонарь в морду лошади, и она ринулась на меня. Я едва успел отскочить. Побежал в дом и позвонил вам.

Шериф взглянул на вялую, притихшую лошадь и промолчал.

— Эту сумасшедшую лошадь нужно застрелить, — сказал Ллойд, — и именно я готов это сделать.

Юстис повернулся:

— Ты не застрелишь ее. Я тебе приказываю не делать этого. Если Эбони станет твоей собственностью, ты можешь делать с ней все, что захочешь. Но не раньше. Понял?

Ллойд заколебался, потом вспыхнул:

— Когда она будет моя, она умрет.

Ллойд сделал шаг — всего один шаг — в сторону стойла Эбони, и лошадь пробудилась из своей скорбной летаргии. Ее уши злобно оттянулись назад, глаза вспыхнули, челюсти разомкнулись, она вскинула круп вверх и с грохотом опустилась на копыта.

— Видите? — сказал Ллойд, отступая. — Она хочет и меня тоже убить.

* * *

Что-то в этом было не так.

Вся история, как рассказал ее Ллойд, была вполне логична, и никто не мог бы сказать, что все случилось иначе. Не было оснований для расследования, и в любом случае единственным свидетелем был Ллойд, если не считать тех, кто не дает показаний, — немых лошадей.

Придраться было не к чему. Но что-то здесь было не так. И это мучило шерифа. Он упорно спрашивал себя, что же его беспокоит, но ничего не мог найти.

На похоронах Ральфа присутствовало много народа, его любили. Вскоре шериф узнал, что после смерти Аниты Ральф составил новое завещание, оставляя основную часть состояния Ллойду, но со значительным вознаграждением миссис Хоуэл и старому Томасу. В завещании оговаривалось, что в случае смерти Ллойда до вступления в силу завещания ферма должна отойти университету штата для его ветеринарной школы.

На следующий день после похорон шерифу случилось встретиться с миссис Хоуэл и со старым Томасом. Оба они ушли с фермы, как только хозяином ее стал Ллойд.

— Если бы вопрос стоял так: работать на него или голодать, я бы предпочла голодать, — фыркнула миссис Хоуэл, а старый Томас добавил:

— Жаль, что Эбони не выбрал лучшую жертву. Конечно, — продолжал старый Томас, — когда лошадь напугана, она бросается к тому, кто любит ее и кого она любит. Мне кажется, в конце концов Эбони полюбил Ральфа. Но он определенно ненавидит Ллойда. Смертельно ненавидит.

Несколько дней спустя шериф столкнулся с Тимоти Алденом и узнал, что и его, и Барри О'Ши Ллойд отпустил.

— Сказал, что сам присмотрит за фермой, пока уладятся дела с наследством, — сказал Тимоти. — Потом — он собирается ее продать, если сумеет получить нужную цену.

— Как Эбони? — спросил Юстис, интересуясь, не проигнорировал ли Ллойд его приказ не пристреливать лошадь.

— Никогда не видел, чтобы с лошадью случилась такая перемена. Правда, я мало ее видел, потому что Ллойд сам ходит за лошадьми, но, судя по тому, что я наблюдал, Эбони потерял дух. То есть он просто стоит в стойле, грустный, как будто убивает себя скорбью.

Разгадка явилась Юстису посреди ночи через неделю после похорон Ральфа. Это была тоненькая ниточка, но он был уверен, что не ошибается.

Юстис приехал в похоронное бюро, когда Чарли Адамсон еще завтракал. Он вздохнул с облегчением, когда Чарли сказал, что вещи Ральфа еще здесь.

— Не знаю, почему Ллойд не забрал их, — сказал Чарли, — я напоминал ему дважды. Там часы и кольцо. И конечно, окровавленная одежда Ральфа, но я не думаю, что Ллойд захочет ее забрать.

— Я захочу, — сказал Юстис и ушел с одеждой Ральфа в белой коробке.

Юстис направился прямо на ферму Рейнса. Он рассказал коннозаводчику о своей версии смерти Ральфа Бертона. Рейнс слушал его с округлившимися глазами.

— Сомнительно, — сказал Рейне, — но возможно.

— Вы поедете со мной на ферму Бертона? Мне будет нужен свидетель.

Десять минут спустя они въезжали на ферму Бертонов. Ферма казалась вымершей. Вероятно, Ллойд еще спал. Они прошли к конюшне, к Эбони. Лошадь лежала в стойле и не пошевелилась, когда они остановились перед ней.

— Лошадь ложится, чтобы спать или когда она больна, — сказал Рейне. Он наклонился к лошади и нахмурился. — Лошадь выглядит исхудавшей, и губы запеклись. Ллойд медленно убивает беднягу голодом и держит ее без воды. Лошади требуется двенадцать фунтов овса, четырнадцать фунтов сена и дважды в день вода, или она быстро умрет.

2
{"b":"280830","o":1}