ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Вот еще, привыкай к тебе… А потом с мясом от. сердца отдирать?

Очень надо!

Теперь о матери она, кажется, никогда не вспоминала. Фильмы с ее участием не смотрела, подругам о ней не рассказывала, избегая любопытных расспросов. Однажды ей попалось фото сиятельной четы Тарабриных в «Комсомолке».

По традиции советских времен, газета была наклеена на уличном стенде для всеобщего прочтения. Оглянувшись, девочка быстрым движением содрала газету и разорвала фотографию в клочья. Какое право имеет мать быть счастливой, когда ее дочери так плохо? Какое право?

Но перед глазами все равно неотступно стояло смеющееся счастливое лицо со снимка. И тогда она сорвалась.

В ту зиму на Киев свалились двадцатиградусные морозы, улицы стали непривычно белыми от нетающего снега.

Тридцать первого декабря Катя внезапно исчезла. Через несколько часов должен был наступить Новый год, и семья Сорокиных готовилась к торжественной минуте, пыхтя над тазиком с «оливье».

— Она в Калиновку поехала, — предположил Славик.

И оказался прав.

Заколоченный бабушкин дом сиял единственным светлым окном, жарко гудела натопленная печь. Катя на корточках подбрасывала дрова в огонь. Она нисколько не удивилась, увидев отца в дверях, и лишь холодно пробормотала в ответ на его упрек:

— Я не мешаю вам жить, как вы хотите. Почему вы мне мешаете?

В город они возвращались в совершенно пустой электричке, сидя напротив друг друга, словно чужие. Глубоко засунув руки в карманы поношенного драпового пальто, Катя смотрела сквозь изукрашенные морозом окна и молчала. Она казалась такой маленькой, жалкой, одинокой… Юрию Васильевичу внезапно захотелось сделать ей что-нибудь приятное.

— А ты красивая у меня, Катька, — с внезапным удивлением заметил он, как будто впервые увидев дочь, — надо тебя приодеть, что ли…

Катя перевела на него изумленный взгляд и тут же быстро отвернулась. Ей почудилось, будто умный и ужасно хитрый враг слишком близко подобрался к ней, угрожая ее независимости. А своей независимостью она дорожила больше всего на свете. Это была ее неприступная цитадель.

Вскоре отец выполнил свое обещание.

В одной из поездок (артисты выступали с концертами в колхозах) ему удалось «оторвать» роскошную югославскую дубленку. Это было чудо! Даже у Катиной мачехи не было такой шикарной вещи! Дубленка тонко и завораживающе пахла кожей, по рукавам и по подолу серебрилась белая опушка, а по бортам красовалась изящная вышивка.

Ни у кого в классе не было такой шикарной вещи! Да что там в классе, во всей школе! В те времена дубленка стоила почти как самолет — восемьсот рублей.

Но и это было почти даром по сравнению с престижностью самой вещи. Обладатель дубленки автоматически переходил из класса рядовых обывателей в гораздо более высокий социальный ранг. Дубленку можно было достать лишь с огромной переплатой. Отцу Кати еле-еле удалось уговорить продавщицу районной потребкооперации продать ему эту вещь, ведь подобный дефицит предназначался только для обмена заготовителям коровьих рогов. Продавщица уступила, польщенная знакомством с артистом.

Увидев шикарную дубленку, мачеха Татьяна взвизгнула от восторга и с наслаждением погрузила возбужденно пылавшее лицо в ароматный щекочущий мех.

— Это Кате, — торопливо предупредил отец. — Понимаешь, твоего размера не было, ну я и решил…

Татьяна, побледнев, выпустила из рук меховое чудо и не проронила ни слова. А у Кати только ошеломленно дернулась бровь. Однако на ее лице не отразилось ни восторга, ни благодарности, ни удивления.

Из-за этой дубленки отец впервые крупно поссорился с женой. Дело чуть не дошло до развода.

— Да ты пойми, Катя уже совсем девушка, — убеждал отец, закрывшись с женой на кухне, — ее нужно одевать. Хватит ей ходить оборванкой.

— А меня что, уже не нужно одевать? — рыдала жена. — Что, я уже старуха, да? А мне, между прочим, всего двадцать семь…

Скандал с трудом удалось замять, однако через несколько дней обнаружилось, что Катя опять носит старое драповое пальто, а дубленка, точно старая надоевшая тряпка, неприкаянно висит в шкафу. На вопрос отца дочь с независимым видом ответила:

— Она мне не нравится. Не буду ее носить! Наконец-то ей удалось сделать отцу больно! Дубленка отправилась в комиссионку, где ее «оторвали», как говорится, с руками… Всю зиму Катя проходила в старом драповом пальто. Она чувствовала себя победительницей, поскольку ей удалось отстоять свою независимость. Она не хотела сделать шаг навстречу отцу. Она знала, как это больно, когда тебя предает любимый человек, и боялась подобного предательства больше всего на свете.

Наружно они производили впечатление дружной семьи, но на самом деле…

Все они были заложниками звериной Катиной ненависти!

Катя с нетерпением ждала своего шестнадцатилетия. После шестнадцати выдают паспорт, и как только она его получит, то ни на минуту не останется в отцовском доме — уйдет в большое плавание, в самостоятельную жизнь.

Паспорт она получила в середине десятого класса, когда десятиклассники уже начинали нервно подрагивать в преддверии выпускных экзаменов. Небрежно сунув в карман краснокожую паспортину, девушка демонстративно закурила на глазах у отца и поведала ему, что школу заканчивать не собирается, а собирается забрать документы и устроиться на работу в магазин. Жить с ними она больше не хочет, ведь ей наверняка дадут общежитие. И вообще, она теперь сама будет зарабатывать себе на жизнь!

Новая причуда дочери подкосила отца, и у него случился сердечный приступ. Врачи подозревали предынфарктное состояние. С трудом удалось уговорить девочку потерпеть еще полгода.

Вид отца, глотающего нитроглицерин, слегка выбил Катю из колеи, и она скрепя сердце пообещала все же закончить школу. Как потом она кляла себя за данное второпях обещание!

В школе она появлялась на пару часов, а все остальное время проводила с дворовой компанией. Собиравшиеся за гаражами подростки горланили под гитару блатные песни, курили, смачно матерились (особенно девушки) и пили из горлышка дешевый портвейн «Три семерки». В этой компании Катя пользовалась непререкаемым авторитетом. Это было совсем не то, что в школе, где любого человека мерили лишь по шкале пятибалльных оценок! Ей льстило, когда ребята, уже побывавшие в местах не столь отдаленных, уважительно предлагали ей закурить. Хвастаясь синими татуировками, они соблазняли подростков блатной романтикой зоны, дешевой поэзией отверженности.

Как-то весной Сорокин-старший решил наведаться в дом матери, в Калиновку. Стоял апрель, городские жители стадами выползали за город для подготовки к огородному сезону.

Вскрыв дом, простоявший заколоченным всю зиму, Юрий Васильевич насторожился. Казалось, там кто-то недавно побывал. В комнате обнаружились сваленные на полу вещи — все как на подбор новенькие, еще с фабричными ярлыками, будто только что из магазина.

Отец, испуганно оглядываясь, запер двери и помчался домой.

В ответ на прямой вопрос Катя лишь холодно улыбнулась.

— Это не мои вещи, ребята попросили подержать, — объяснила она, ничуть не смущаясь.

Тогда Юрий Васильевич вспомнил, как недавно во дворе обыватели обсуждали дерзкое ограбление промтоварного магазина на соседней улице.

Преступники ранили сторожа и подчистую выгребли содержимое лавки. Стало ясно, что это за вещи.

— Я иду в милицию, — сообщил он дочери. У Кати испуганно забегали глаза, но она только выдавила из себя пренебрежительное:

— Ну и иди… Подумаешь!

Едва отец сделал шаг за порогона тут же бросилась к телефону.

До милиции Юрий Васильевич так и не дошел. Трое подонков встретили его в подворотне, попросили прикурить, а потом молча пырнули ножом в живот…

Ранение, слава Богу, оказалось не слишком серьезным. Нож вошел в тело по косой, но если бы Юрий Васильевич инстинктивно не отпрянул в последний момент, все могло бы закончиться очень плачевно.

— И как на артиста рука только поднялась! — сокрушался медперсонал в больнице. — В лицо чуть ли не весь Киев знает.

35
{"b":"28619","o":1}