ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Она никому не рассказывала о пережитом за полгода скитаний. Просто не могла. Отец мимоходом спросил ее, встречалась ли она с матерью, а Катя легко соврала: «И не пыталась». Ей не хотелось воспоминаниями растравлять Рану, которая и без того заживала мучительно трудно.

Из московской больницы ее выписали в зимний метелистый день. Снег летел, как тополиный пух, запутываясь в сухих будыльях травы на газоне. Поземка свивалась на асфальте в клубок снежных змей, куртку продувало насквозь, будто ее не было вовсе. Катю шатало от ветра. Казалось, дунет порыв посильнее, закружит ее ослабевшее тело — и унесет ее в буранную даль, как снежинку.

Следователь по-дружески предупредил ее, чтобы она старалась как можно быстрее убраться из Москвы, а то ей грозят крупные неприятности.

Она спустилась в метро, с трудом волоча за собой сумку с вещами. Есть не хотелось, в желудке еще булькал больничный приторно-сладкий чай, переваривалась перловая каша. Просто хотелось лечь на пол, свернуться клубочком, закрыть глаза и, ощущая, как со всех сторон на нее наваливается подземное душное тепло, заснуть навсегда…

Катя пересилила себя. Она приблизилась к парню с мерзлыми гвоздиками в целлофане, скучавшему возле телефона-автомата, и попросила у него две копейки.

Номер, который она знала наизусть, отозвался длинными гудками. А потом прозвучал резкий, давно забытый голос:

— Алло. Алло, кто это?.. Ну что вы молчите?

— Мама, это я, — проговорила Катя. Ей казалось, что стоит только дозвониться, — все будет хорошо, очень хорошо… Трубка возмутилась:

— Кто это "я"? Кого вам нужно?

— Это я, Катя… Катя Сорокина. Молчание. Напряженное тяжелое молчание.

Осторожный вопрос:

— Да?

— Мама, я на «Октябрьской», только что выписали из больницы. — Настороженное молчание.

Захлебываясь словами, Катя стыдливо проговорила:

— Мне нужно ехать домой, а деньги кончились… Мне нужно двадцать рублей на билет. — А потом ее голос прорвался неожиданной просьбой:

— Можно я приеду?

Смущенный ответ на другом конце провода:

— Ох, у меня сейчас гости… И вообще собираюсь уходить… — Торопливо:

— Я сейчас приеду. Или пришлю кого-нибудь с деньгами…

Когда Катя повесила трубку, ее бил озноб, хотя в метро было тепло.

Скоро она увидит ее… Сколько лет они не виделись? Лет семь, кажется… В памяти возникла красивая, молодая мать, в том самом платье с красным пояском, что было на ней в их единственное крымское лето. Из темной московской толпы она вынырнет навстречу ей и скажет: «Ну, что с тобой, дочка?»

Или еще что-нибудь незначительное, ласковое. И тогда можно будет расслабиться и с облегчением заплакать. И тогда будет все хорошо, очень хорошо!..

Сев на сумку и привалившись плечом к облицованной мрамором колонне.

Катя закрыла глаза и погрузилась в больное обморочное полузабытье. Очнулась она оттого, что кто-то тряс ее за плечо.

— Катюша, это ты? Я тебя не сразу узнала. Уже минут пятнадцать выглядываю тебя…

Катя непонимающе открыла глаза. Незнакомая женщина в вязаной шапке и толстых роговых очках что-то говорила ей с ласковой улыбкой.

— Ты не узнала меня? Это я, тетя Лена Кутькова.

— Кутькова… — Из памяти всплыла знакомая фамилия, неразрывно связанная с образом матери. — Милая Кутькова!

Кутькова была все такой же. Она ничуть не постарела. В двадцать пять лет она выглядела на сорок, в сорок она выглядела как в двадцать пять — пористая неживая кожа на лице, редкие волосы, спрятанные под шапкой, сухощавая сутулая фигура. А теперь еще и очки.

— Мама не смогла приехать, — смущенно объяснила Кутькова. — Она передала тебе пятьдесят рублей, велела мне проводить тебя до поезда. Что с тобой, ты такая бледная?

— Ничего. — Катя смущенно потупила глаза. —Ничего, тетя Лена… А как там Даша и Ира?

— О. — Невыразительное лицо Кутьковой неожиданно посветлело и расцвело.

— Они совсем большие стали. Такие красавицы, все в мать! — Она словно поперхнулась и торопливо проговорила:

— Ты тоже стала очень красивой, Катюша. Я тебя так давно не видела! У тебя уже, наверное, и женихи есть…

— Да уж, — неопределенно пробормотала Катя и произнесла:

— Мне пора на вокзал.

От провожания Кутьковой она отказалась. У нее не было сил улыбаться и с наигранным энтузиазмом рассказывать о своих планах на жизнь, которая ей, честно говоря, в тот момент казалась конченой. Внутри все болело, а скомканный полтинник жег ладонь.

В поезде она с трудом взобралась на верхнюю полку, отвернулась лицом к стенке и забылась ужасным горячечным сном. В ту минуту ей казалось, что поезд-призрак мчится в небытие, унося ее с собой…

Через неделю воцарившейся семейной идиллии Татьяна тактично намекнула, что неплохо было бы падчерице устроиться на работу. У них на студии есть вакантное место помощника звукорежиссера. Специальность очень нужная и важная.

Катя посмотрела на мачеху таким потусторонним взглядом, что у той застряли слова в горле.

— На студию работать я не пойду, — отрезала Катя. — Ненавижу это гадючье кубло. Хватит уже, поработала!

Таня отступилась, но ненадолго. Через неделю она возобновила разговор, подключив к нему и отца.

— Если не хочешь учиться, иди работать, — поддержал жену Юрий Васильевич. — Пойми, не то чтобы нам было жалко денег на тебя, но пора тебе как-то устраиваться в жизни, приобретать специальность.

— Нет, работать я не пойду, — отрезала Катя. — Буду учиться.

— Где?

— Поеду летом поступать в Новосибирск. В институт культуры. Там, говорят, маленький конкурс. Или, может, в Питер, но там сложнее… Буду режиссером. Буду тебя, папка, снимать в своих фильмах!

Отец чуть не подавился жареной картошкой.

— Я думал, ты хочешь быть актрисой, как мать.

— Актрисой… — Катя выразительно фыркнула. — Не хочу быть подстилкой!

Быть актрисой — это значит спать с режиссером, это я точно знаю. Знаешь ли, насмотрелась… В кино только у режиссера настоящая сила! — И она мечтательно прищурила свои агатовые глаза.

Вот она — режиссер, снимает фильм, скажем, из заграничной жизни.

Съемки, например, в Париже. Все надеются на молодого перспективного режиссера, то есть на нее, Катю. Все ищут с ней знакомства, интересуются творческими планами. Самые известные киносценаристы наперебой подпихивают ей свои сценарии — только бы взяла!

Ей нужна актриса на роль, помреж предлагает посмотреть Тарабрину.

«Она ведь уже немолода!» — Катя пренебрежительно фыркает, но все же дает распоряжение пригласить мать на пробы.

На пробах она с прищуром смотрит на загримированную мать и неодобрительно качает головой: "Глаза не очень выразительные, подгримируйте! — Потом:

— Двигаетесь плохо, Нина Николаевна. Не знаю уж, как вас Тарабрин снимал, сколько он, наверное, с вами намучился…"

Мать краснеет, но молчит. Эта самоуверенная девица, которая так похожа на ее совсем уже взрослую дочь, все-таки режиссер, а актер обязан слушать режиссера, как Бога!

А потом она предлагает попробовать эпизод. Например, надо санинструктору проползти по полю боя за раненым. Мать ползет, тяжело отдуваясь.

А она комментирует: «Плохо, не активно. Еще один дубль!» А потом еще и еще…

А потом мать с покрасневшим от натуги лицом стоит перед ней и заискивающе ловит ее взгляд. Ей так хочется этой роли, ей так нужна эта роль!

Если бы перед ней был режиссер-мужчина, она знала бы, как поступить. Дорожка-то у всех одна — через постель. Но перед ней не мужчина, а сопливая, заносчивая девчонка, на которую ее изрядно подвявшая красота не производит никакого впечатления. А ведь после смерти Тарабрина ей так нужны деньги, так нужны роли!

"Вы мне вообще-то не подходите, Нина Николаевна, — неторопливо закуривая дефицитный «Кэмел», купленный у спекулянтов по семь рублей за пачку, произносит Катя, искусно затягивая слова. — Вы плохо двигаетесь, плохо говорите. Наконец, вы переигрываете. Вы же не в театре в самом деле! В кино нужно играть лицом, выражением глаз, а не ужимками и гримасами, как в театре.

46
{"b":"28619","o":1}