ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Странно, что мне приходится вам это объяснять. Ваш муж Тарабрин разве вам этого не говорил? Однако, — здесь она делает выразительную паузу, щелкая зажигалкой, которую привезла, например, из Сингапура, — все-таки я беру вас на эту роль.

Потому что вы моя мать, Нина Николаевна".

И тут она видит ошеломленное лицо матери. Та протягивает к ней, своей неузнанной дочери, руки и…

Катя стряхивает с себя видения, как привязчивый сон, и потусторонним взглядом обводит комнату.

— Катя, сколько можно сидеть целыми днями дома? — удивляется Таня. Отец молча поддакивает. — Только книжки листаешь да куришь на кухне. Сколько можно?

— Пап, — неожиданно говорит Катя, очнувшись. — В магазине на Дарницкой я видела такой костюмчик… Всего сто пятьдесят рублей. Брючки, жакетик…

Болгария — но сделан очень хорошо. Он мне нужен позарез!

В этом костюмчике она будет смотреться очень элегантно по сравнению с пополневшей в зрелости, но еще такой красивой матерью…

Таня в бешенстве вскакивает со стула (стул с грохотом отлетает в сторону) и выбегает из комнаты. Вечером она рыдает на груди мужа:

— Ну почему, почему она такая? Она считает, что мы все ей чем-то обязаны! Она царственно принимает от нас услуги, а сама не желает и пальцем шевельнуть. Она нас ненавидит! Если бы она не зависела от нас, то на другой день вытерла бы о нас ноги и забыла, как зовут. Но почему, почему? Мне только двадцать девять, и я тоже хочу костюм за сто пятьдесят рэ, но не могу себе позволить это, хотя работаю как проклятая. А она не работает и считает, что мы должны ее обслуживать. Я три года коплю на кожаное пальто и неизвестно, когда накоплю, а она… Ты помнишь, как летом пропали мои рубиновые сережки, которые ты подарил мне на годовщину свадьбы? — спросила она. — Это она!

— Потерпи еще полгода, — просил отец. — Она скоро начнет самостоятельную жизнь, поумнеет. Просто она еще очень юная. Молодость эгоистична…

Весной, когда приветливое украинское солнце своим волшебным прикосновением оживило очнувшиеся от зимней спячки деревья, когда на голых ветках набухли трогательные почки, трава на газонах выметала вверх острые салатовые стрелки и больные от авитаминоза люди расцвели, подымая к солнцу бледные зимние лица, Кате внезапно тоже захотелось приукрасить себя. Ей захотелось красивых нарядов, туфелек на высоком каблуке, подчеркивающих изящный подъем ноги. Ей хотелось выйти на Крещатик во всем новом и ловить на себе влюбленные взгляды мужчин, небрежно отметая их докучливые приставания. Она с завистью смотрела на свою мачеху, которая, как ей казалось, одевалась куда лучше ее, хотя внешне ничего особенного из себя не представляла и к тому же была удручающе старой.

Собственно говоря, каких-то новых знакомств и романтических отношений ей вовсе не хотелось. Мужчинами она была сыта по горло. Она вспоминала гордившегося своей отсидкой Игоря, старого противного Джека, у которого из ушей росли седые волосы, и, конечно, Гогу, поступившего с ней так подло.

Единственный из гнусного мужского племени, кого она вспоминала без горечи, это был Поль. Она не обижалась на него. Разве можно обижаться на ребенка за то, что он не понимает, когда делает больно? Поль казался таким же наивным ребенком.

О Москве она старалась не думать. Она ненавидела этот город. Вспоминая свое неприкаянное существование в столице, она мгновенно вспыхивала отчаянной ненавистью. Все москвичи — сволочи, думала она. Никто ей не помог, все только ее обманывали, отнимали последние деньги и чуть не убили ее в конце концов — и Гога, и маклерша с нерусским именем Нателла, и коновал с грязью под ногтями, который выбросил ее на улицу подыхать.

А та женщина, что подобрала ее, умиравшую в переходе метро, между прочим, оказалась приезжей из Сыктывкара и опоздала на поезд, потому что дожидалась приезда «скорой».

«Вот и мать такой стала… Завертела, засосала ее Москва, перемолола в своей мясорубке, — с философской горечью размышляла Катя. — Может, она раньше и не была такой, а потом изменилась. Потому-то она меня и бросила, что захотела легкой столичной жизни и денег. Москва, она злая. Она слезам не верит, как известно».

Однажды, когда девушка шла мимо кинотеатра, ее блуждающий взгляд привлекла афиша, на которой красовалось восточное лицо на фоне одногорбого верблюда. «Жизнь, смерть, песок» — прочитала Катя затейливые буквы и ошеломление замерла. Оказывается, фильм, который снимался осенью в Ташкенте, наконец-то вышел на экраны, а она, занятая собственными переживаниями, об этом даже не знала.

Дрожащими руками девушка нащупала в кармане кошелек и бросилась в кассу. Через несколько минут она нетерпеливо бродила перед дверями кинотеатра в ожидании сеанса и нервно грызла ногти, ожидая своего приговора.

Возбужденно расширив глаза. Катя ждала своего появления на экране, но так и не дождалась его. В титрах ее фамилия не значилась. Только однажды где-то в гуще массовки, ей показалось, мелькнуло ее собственное лицо. Но она могла ошибаться. Катя вышла из зала и вновь направилась в кассу за билетом.

Три раза она смотрела фильм, и ей все же удалось разглядеть себя. Лицо в углу экрана держалось секунды полторы, не больше. Наверное, оно осталось в кадре лишь по недосмотру безжалостного Гоги.

Как ни странно, она не слишком огорчилась. Желание стать актрисой осталось в далеком прошлом, оно вытекло из нее вместе с кровавыми сгустками в хрущобе врача-коновала, который чуть ее не зарезал.

Фильм произвел на нее особенное впечатление. Странно было видеть, как реальность, которой она была свидетелем полгода назад, теперь предстала, искаженная чьим-то причудливым замыслом. Сюжет она не видела, она лишь вспоминала, как вот перед этой сценой Гога сильно орал на гримера за потекший на актрисе грим, а та злобно огрызалась, ругая его «дундуком и самодуром». В другой сцене упал и разбился огромный юпитер, так что во все стороны брызнули искры. Потом этот момент, конечно, вырезали.

А вот в сцене погони актер Китайцев упал с лошади, и пришлось ему вызывать врача. После этого он наотрез отказался садиться даже на смирную кобылу, пришлось снимать его только по пояс. Он садился на плечи дюжего осветителя, свесив ноги, и «скакун» бежал вперед, задыхаясь от надсады. А на экране — полная иллюзия того, что герой скачет во весь опор. Схема проста: общий план лошади, дублер со спины, пена капает с морды, развевается грива, у актера крупно подрагивают щеки, волосы развеваются от скачки, потом опять дублер на коне.

А в следующей сцене было тоже смешно… Нужно было снять эпизод на верблюдах. Китайцев верблюдов не боялся, не то что лошадей, — и совершенно напрасно. Погонщик-узбек резко щелкнул языком во время движения, верблюд встал как вкопанный, наклонил шею, и актер плавно перекувыркнулся вперед лицом в песок. Потом он долго матерился, вытряхивая из ушей песчинки. Все так смеялись… Это тоже вырезали.

На середине сеанса Катя резко встала и вышла из полупустого зала. Как хорошо, что это было когда-то. Как хорошо, что это больше с ней никогда не повторится!

Татьяна бредила новым кожаным пальто, таким, как у ее приятельницы Жариковой с киностудии. Это пальто, приталенное, элегантно-черное, с пояском, измученная фестивальными поездками актриса купила в самой Италии. Татьяне, конечно, Италия не светила. Но знакомые фарцовщики, ездившие в Одессу за товаром, обещали ей достать точно такое же. Пальто стоило очень дорого, целых полторы тысячи, денег вечно не хватало, приходилось на всем экономить. А тут еще Катька собралась ехать к черту на кулички, поступать в институт. В родном городе ей, шалаве эдакой, не сидится. Нужны деньги на дорогу, на пропитание, да и одежду теплую купить надо, не в отрепье же девочке ходить, все-таки Сибирь!

А она, эгоистка такая, видит, как отец с мачехой надрываются, так нет чтобы родным помочь, на бабушкином огороде в Калиновке картошку посадить, шляется целыми днями по городу неизвестно где и неизвестно с кем. Как бы опять в грязную историю не ввязалась…

47
{"b":"28619","o":1}