ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Задыхаясь, она влетает в кабинет к доктору Родионову и останавливается на пороге, ожидающе опустив руки. Он поднимает голову от бумаг и улыбается ей:

— А, Катюша… Ты сегодня совсем красавица!

У доктора в кабинете очень хорошо. Кушетка застелена чистой простыней.

Тонко пахнет лекарствами и запахом мужского одеколона, а не женским потом и застарелой мочой, как в камере. Есть небольшой телевизор, печенье и настоящий чай!

Доктор обрабатывает ей ранку на шее, подернувшуюся уже молочной, нежной, как у младенца, кожицей, а потом начинает ее раздевать — осторожно и бережно, как настоящий, без дураков, врач. А потом, после всего, что происходит, они быстро одеваются, несмотря на то что в кабинет без разрешения хозяина никто войти не посмеет. Потом, влюбленные друг в друга, расслабленные и счастливые, они садятся пить чай с ломким и легким печеньем, таким вкусным, как на воле.

Сидя за столом напротив доктора Родионова, Катя блаженно щурится. Одно сознание того, что она находится не в душной и вонючей камере среди раздраженных, озлобленных баб, а в уютном кабинете рядом с красивым нежным мужчиной, доставляет удовольствие. Уютно светится телевизор, ветер, врываясь в зарешеченное окно, приносит запах осеннего горького увядания… И если на минутку зажмурить глаза, то покажется, что находишься не в тюрьме, а на свободе, и красивый мужчина, чью приятную тяжесть она только что ощущала всем своим изголодавшимся телом, — это ее возлюбленный, муж или… или Владимир Высоцкий!

Потом, когда истекают отведенные для счастья два часа, доктор вызывает дежурных, и Катю уводят — счастливую, оглушенную свалившимся на нее счастьем.

Как тяжело после двухчасового блаженства вновь возвращаться в спертую тесноту камеры, ловить на себе завистливые взгляды товарок!

На шконке Катя достает из-под матраса крошечное зеркальце и принимается расцарапывать совсем было затянувшуюся ранку.

Если перевязки закончатся и ее встречи с доктором Родионовым прекратятся, она этого не переживет! Она уже не хочет никакого суда, не торопит его. Совсем наоборот, ей хочется отсрочить решающий день, ей хочется или выйти на волю, чтобы там стать женой возлюбленного, или навсегда остаться в тюрьме и быть его вечной пациенткой и любовницей.

— Сколько тебе дадут? — спрашивает доктор, когда она, потихоньку выбравшись из-под его тяжелого мускулистого тела, вытягивается на покрытой белоснежной простыней кушетке.

— Не знаю, года три, — отвечает Катя одними губами. Это время после бурных содроганий — самое блаженное в их свидании. Хочется продлить его хоть на минуточку, украсть еще чуть-чуть не предназначенного ей, случайно свалившегося счастья. — Ты меня будешь ждать? — спрашивает она его счастливым голосом. Она не сомневается в ответе. Каким бы ни был этот ответ — разве может обмануть кого-нибудь этот сумасшедший блеск влюбленных в нее миндалевидных глаз, эта жадность, с которой он тянется к ее телу?

— Одевайся. — Он торопливо натягивает брюки, приглаживает ладонью растрепанные волосы. А Катя все еще нежится на кушетке, покрытая с ног до головы только золотистым черноморским загаром. Загар хоть и побледнел за последний месяц, но все еще красиво обрисовывает ее фигуру с бледным треугольником от купальника внизу впалого живота.

Она обожающе смотрит на своего возлюбленного и нехотя приподнимается на локте. Как не хочется одеваться! Именно с одевания и начинается вторая половина ее «перевязки» — тоже довольно приятная, но уже имеющая привкус неминуемого расставания.

А в камере опять то же самое — ленивые перебранки, которые порой заканчиваются ожесточенной дракой, споры, завистливые пересуды.

Катя лежит на своей шконке и смотрит в потолок — оглушенная, потрясенная, счастливая.

Лениво шаркая ногами, Свиря подходит к батарее, стучит кружкой. Ей скучно, хочется с кем-то поболтать. Сегодня она в ссоре с Зинкой. Ссора произошла оттого, что Зинка позволила лапать себя красивому вертухаю, который попался ей во время выезда на суд. Свире стало это известно по тюремному телефону, и сразу же начался семейный скандал с мордобоем.

Батарея отвечает глухим приветливым стуком.

— Что у вас новенького? — кричит Свиря в «трубку».

— У нас Фиса ночью упала со шконки и сильно ударилась, — гулко отвечает ей невидимый собеседник. — Теперь снова в больнице. Сотрясение мозга.

Свиря злорадно смеется, подмигивает Кате. А Кате сейчас не до какой-то там Фисы, ненужной и глупой. Единственное, что волнует ее сейчас, — доктор Родионов и предстоящая ей завтра перевязка.

— А у вас что новенького? — гудит батарея.

— А у нас Артистка закрутила роман с доктором, — сообщает Свиря. — Целыми днями у него пропадает.

— Ну и что, — отвечает тюремный телефон. — В нашей камере знаешь сколько с ним романов было? И Ленка к нему бегала, и Фируза…

Катя протестующе вскакивает на шконке. Она хочет возмутиться наглой ложью, но застывает, потрясенная услышанным:

— А Кисуля однажды даже забеременела от него… Слава Богу, удалось скинуть. А может, он сам ей помог скинуть, не знаю. Кисуля после приговора сейчас уже по этапу пошла, а то б сама рассказала…

— Это ложь! — кричит Катя. — Они врут, они мне завидуют!

Свиря мерзко усмехается и дает отбой.

У Кати лицо совсем опрокинутое. Она зарывается в подушку, плечи ее молча вздрагивают.

— Эх, Зинка! — Запамятовав про недавний скандал, Свиря обнимает подругу за талию. Та гневно сбрасывает ее руку и с ненавистью произносит:

— Что, довольна, да? Испортила девчонке всю радость — и довольна? Тебе что, ее счастье глаза застило? Не приходи ко мне ночью, слышишь! Больше никогда не приходи! Ненавижу!

Но Свиря все равно придет к ней ночью, и Зинка не прогонит ее, вопреки угрозам. И опять они сумасшедше будут ворочаться всю ночь напролет, скрипеть кроватью, г ч стонать и метаться, загнанно дыша. А утром вновь поругаются или подерутся.

Когда на следующий день дежурная приходит звать Сорокину на перевязку.

Катя неожиданно для всех говорит:

— Я не пойду, я уже здорова. Камера удивленно затихает. Десятки пар ожидающих глаз с сочувствием смотрят на девушку.

— Скорей бы суд, — вздыхает Катя. — Скорей бы уже!

— Сорокина, с вещами на выход! — раздается противный визгливый голос дежурной. Это может означать только одно — суд!

Катя вскакивает со шконки, торопливо прощается с камерой. Может быть, она больше никогда не увидит этих лиц, ставших ей почти родными за время совместного сидения…

Конвойные вместе с узницей проходят пропускной пункт, «автозак» приглашающе распахивает двери. Катю вталкивают в «стакан» — узкое пространство, обшитое железом, раскаленное от жары. Там внутри ни пошевелиться, ни присесть.

Туда сажают только преступников, склонных к агрессии. Администрация тюрьмы считает, что Сорокина тоже склонна к агрессии: недавно ранила сокамерницу заточкой.

В «стакане» душно, нечем дышать. В висках предобморочно пульсирует кровь. Слава Богу, ехать недалеко, и вскоре Катю выпускают — бледную, с отечными от жары ногами, с кругами под глазами.

Ее запирают в подвале в ожидании начала суда. Конвойная раздевает ее догола, ощупывает одежду. Катя покорно позволяет обыскать себя, о предстоящей процедуре ее предупредили «многократки».

В зал суда Катю вводят под конвоем, сажают за барьер. Конвоиры становятся рядом. Им скучно и неинтересно, они уже не в первый раз видели все это. И то, что на скамье подсудимых хорошенькая, совсем молоденькая девочка, не очень-то волнует их в такую жару.

Судья, противная грымза в толстых диоптрийных очках, настоящий сухарь в юбке, тоже взирает на подсудимую без всякого сочувствия.

Адвокат деловито-суетлив. Он о чем-то тихо переговаривается с мачехой и отцом. У Татьяны заплаканное лицо. Отец за какие-то два месяца из цветущего мужчины почти превратился в старика.

Арестантку проводят за барьер, рядом становится конвоир. Девушка вызывающе задирает нос, оглядывает ряды пустых кресел. В зале мало народу, только несколько праздных зевак.

59
{"b":"28619","o":1}