ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Вот какое большое и многозначительное содержание может вместить в себя самое обыкновенное имя.).

Совершенно так же дама-аристократка, дворянка может быть Илларионовной, Аркадьевной, Борисовной, даже Алексеевной или Николаевной, зато уж из Титовны или Потаповны аристократки не получится никак. Мы редко отдаем себе полный отчет в этом странном свойстве личных имен, но постоянно пользуемся им. А. Н. Островский, называя одного из своих героев Титом Титычем, сумел в этом сочетании имени и отчества воплотить многие резкие черты людей темного царства, купеческой Москвы. Когда общественность первых лет революции стала перед необходимостью дать короткую, но вполне отрицательную характеристику совершенно особому разряду людей, лжематросам, пришедшим на флот не ради защиты Родины, а в погоне за житейскими благами и дутой славой, для них было найдено точное и выразительное определение-имя: «жоржики». В течение долгого времени наши школьники называли «гогочками» маменькиных сынков, а ведь Гогочка — это тоже имя. Слово «матрешка», возникшее из имени Матрена, означало на протяжении многих лет простоватых, «еще мало обтесанных», по выражению А. Н. Толстого, деревенских девушек, приходивших в город в услужение; теперь мы называем «матрешками» забавных кукол из дерева, в платочках и старокрестьянской одежде, которые вкладываются одна в другую.

Когда во времена Великой Отечественной войны мы именовали вражеских солдат «фрицами», мы использовали уменьшительное от имени Фридрих. Вместо слов «типичный англичанин» постоянно употребляют английское имя и фамилию Джон Буль, в переводе нечто вроде «Иван Бугай». «Дядя Сэм» — «дядя Самуил» — называют среднего американца. Таким образом, имена, которые когда-то стали именами из обыкновенных слов, имеют право и возможность вновь сделаться существительными нарицательными, но уже с совершенно иным значением. Чтобы причудливость этих превращений стала вам особенно заметной, я сведу некоторое количество имен, претерпевших подобного рода метаморфозу в небольшую табличку:

Ты и твое имя - image3.jpg
Ты и твое имя - image4.jpg

Нисколько не сомневаюсь, что вы сами, если поразмыслите над этим вопросом, вспомните сколько угодно других примеров, может быть, куда более выразительных, чем эти.

Однако вот что я прошу вас заметить и на что особенно обратить внимание: такие превращения бывают возможны только потому, что, когда слово становится именем, его значение непременно тускнеет, стирается. Только поэтому оно и может начать работать как имя. Я могу спокойно назвать свою сестру Акулиной, но только потому, что я забыл, что имя это значит «орлица». Вас не удивляет, когда вашего брата именуют Степаном, но ежели бы его стали звать Венком (а Стефан и значит по-гречески «венок»), это показалось бы вам довольно диким.

Именем в конце концов может стать любое слово, однако необходимо, чтобы предварительно из него выветрилось его значение. Это выветривание достигается долгим и упорным употреблением его в качестве имени. Именно поэтому два совершенно одинаковых слова для нас неодинаково годятся в имена. Слово «лев» уже успело утратить свое общее значение, и вот мы про него думаем: «Имя как имя». А слово «медведь» не прошло этой стадии, и, если кто-нибудь даст своему сыну имя Медведь, мальчишка испытает немало неприятностей. Однако, если много людей много лет подряд будут упрямо называть своих детей Медведями, в конце концов и это слово утратит значение «зверь», станет восприниматься тоже «как имя».

Если бы это было не так, мы либо никогда не смогли бы превратить в имена такие слова, как «вера», «надежда», «любовь», либо же, наоборот, могли бы спокойно называть своих дочерей «Нежность», «Догадка», «Сомнение». Ни того, ни другого на самом деле не случилось. Это надо помнить каждому, кто хочет ввести в обычай новые, непривычные имена.

Мулли Улли Гю

Неужели вы забыли это имя? Так ведь назывался вымышленный король выдуманного Джонатаном Свифтом, великим английским сатириком, карликового народа — лилипутов.

Лилипуты были малы, крайне малы: пять или шесть таких человечков уселись бы на ладони взрослого мужчины. На ней мог поместиться и его высочество король со всей его свитой. Но для его имени не хватило бы места не только на ладони,—даже в целой пригоршне. Полностью оно звучало так: Голбасто Момарем Гурдилло Шеффин Мулли Улли Гю.

Право, недурно для человечка высотой в два или три дюйма…

Что хотел сказать своей выдумкой Свифт? В переносном смысле это понятно: и среди обычных людей — намекал он — немало карликов духа, цепляющихся за пышные и громкие звания. А вот буквально…

А буквально — это имя, точнее, цепочка, ожерелье имен, рассудку вопреки повешенное на шею одного чванливого господинчика, близко напоминает мне другое сочетание слов: Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст граф фон Гогенгейм.

В чем разница? Только в одном: там речь шла о вымышленном короле, а здесь я вспомнил лицо историческое. Именно так звали знаменитого средневекового алхимика, более известного под псевдонимом: Парацельс.

Граф Гогенгейм-Парацельс был католиком, а для народов, исповедующих католицизм, такие гирлянды имен — вещь вполне обычная. Поклонники французского писателя В. Гюго помнят, наверное, аристократа и испанского гранда, которого звали совсем уж сногсшибательно: Хиль Базилио Фернан Иренео Фелиппе Фраско-Фраскито граф де Бельверана.

Тут, как видите, цепь имен еще длиннее и затейливее, и это понятно.

Высокородный граф был испанцем, то есть католиком из католиков, а в этой стране к именам издревле установилось особое отношение. Вот что пишет по этому поводу наш современник Лион Фейхтвангер в своем романе «Гойя».

У гениального художника Франсиско Хосе де Гойя была подруга — герцогиня Альба, женщина из очень знатного испанского рода. В семейном кругу ее звали просто Каэтаной, но настоящее имя ее было: Мария дель Пилар Тереса Каэтана Фелисия Луиза Каталина Антония Исабель… и так далее, и тому подобное…

У писателя Фейхтвангера не хватило терпения довести этот список до конца; спрашивается, как же не скучно было возиться со всеми этими словесными побрякушками веселой и умной молодой аристократке? Зачем ей было столько имен?

Фейхтвангер свидетельствует: в Испании XVIII века «идальго» (дворяне) имели право на шесть имен каждый. «Грандам» — родовитым вельможам, носившим титул «дон», полагалось их вдвое больше — двенадцать. Что же до грандов первого ранга, самых высокопоставленных, то они могли носить столько имен, сколько заблагорассудится; в чем-чем, а в этом их никто не ограничивал. И они держались за свои права: носить множество имен казалось им весьма полезным. Вспомните, что я рассказывал вам на странице 33-34: каждое лишнее имя — лишний заступник на небесах. Чем больше у человека заоблачных тезок, тем лучше они его обслужат и защитят здесь, на грешной земле.

Но если так — возникают два вывода. Во-первых, давайте носить много имен: чем больше, тем приятнее! А во-вторых, за каждое лишнее имя надо платить. Кому платить? Церкви, священству: ведь это оно нарекает простым смертным имена.

Значит, естественно, чтобы множеством имен располагали только богатые и знатные люди. Столь же резонно запретить бедным и безродным пользоваться этой роскошью, чтобы не зазнавались! В результате — каждая испанская донья носила за собою эти бесчисленные имена, как складки на присвоенном ей шлейфе платья; каждый гранд распускал их над головой, подобно страусовым перьям шляпы. Одно стоило другого, а все вместе стоило денег.

Чемпионами на этом поприще, конечно, оказались короли. В одном справочнике середины XIX века была опубликована титулатура совсем еще крошечного пеленашки, инфанта (наследника) Португалии, которому исполнилось всего несколько месяцев от роду. Этот повелитель пеленок и император сосок назывался дон Педро Д'Алькантара Мария Фердинандо Гонсаго Ксавиер Мигуэль Габриэль Рафаэль Антонио Леопольдо Иоао Франциско Д'Ассизи, а по фамилии Саксен Кобург Гота де Браганца э Бурбон.

15
{"b":"28625","o":1}