ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

«Да Спасской церкви поп Данило Петрищев, да монастырский поп Иван Анфимьев, да той же обители монастырский детеныш Василько Величкин руку приложили…»

Фамилии в чистом виде встречались, но как редкое исключение. Да и то на поверку многие из них оказываются такими же «полуотчествами». Известен, например, раскольничий вожак XVII века, «Казанского собора протопоп» Иван Неронов.

Казалось бы: Неронов! Ишь куда хватил! Ведь это по имени римского императора Нерона. Странно, впрочем: с чего бы русскому священнику именоваться в честь такого злобного гонителя христианства? А справки показывают: Неронов—это искаженное «Миронов»: просто отцом протопопа был некий Мирон. Такие же «лжефамилии» были у некоего священника Ивана Курбатова или у курского попа Григория Истомина: Курбат и Истома — самые обычные по тому времени «мирские имена», и мы с ними (см. стр. 52) отлично знакомы.

Правда, известны нам отцы духовные, у которых за плечами, кроме имени и отчества, было и еще кое-что; но по большей части это прозвища, клички, далеко не всегда соответствовавшие священническому званию, а иногда так и просто не безобидные. В документах встречаются в то же примерно время и ростовский поп Григорий Скрипица, и кремлевского Успенского собора ключарь Иван Васильевич Наседка, и углицкий вдовый поп Федот Огурец. Там же в Кремле, в его Козьмодемьянской церкви, служил тогда пастырь с совсем уж разудалой сказочной кличкой — Бова. Естественно, что носители этих прозваний не только не кичились ими, но старались от них при первом же случае избавиться. «А оными прозвищами те попы не пишутся», — ехидно сообщили нам дотошные дьяки-современники; и ведь можно понять, почему.

К концу XVII века московское духовенство пришло, в своем большинстве, с самыми обыкновенными, вполне простонародными патронимическими фамилиями, чаще всего на «-ов» и «-ин». Аввакум Петров, Стефан Вонифантьев, Никита Добрынин — вот как звали тогдашних отцов церкви. В те времена в Новгородской духовной школе все двести восемьдесят два зачисленных в списки ученика назывались именно так, только по отчествам. Но перемены были уже не за горами,—ведь всё ломалось и трещало тогда на Руси.

Спустя короткое время дело пошло уже иначе: в Москве, в Духовной академии из семисот ее слушателей у пятисот, кроме имени и отчества, появляются официально признанные «прозвания особые». И с этого времени начинается долгая и упорная борьба духовенства за право иметь фамилии, «как у людей», то есть такие, которые приближали бы их к привилегированным, к дворянам. Борьба эта полна неожиданностей и занятных курьезов. Кроме того, она достаточно поучительна.

Надо заметить, что, в силу разных причин, в церковном мирке на Москве большую силу взяли выходцы с Украины, ученики воспетой Гоголем киевской «бурсы». Люди, надо отдать им справедливость, куда более просвещенные и передовые, нежели московские архипастыри, они давно уже пользовались украинского (точнее — юго-западного) образца фамилиями; среди них были фамилии на «-ич» и «-вич», были и другие, но больше всего на «-ский»: Славинецкий, Сатановский, Яворский, Птицкий и т. п. По сравнению с московскими прозваниями, они выглядели куда наряднее, достойнее, достопочтеннее. И постепенно им начали подражать. Делать это было не так-то уж сложно.

Разумеется, никаких родовых имений, от названий которых могли бы возникать такого рода фамилии, у русских священников не было, да и быть не могло. Но ведь каждый из них был связан с той или другой церковью, а у любой, даже самой малой, церкви было свое название, был свой «престольный праздник». Одни из храмов именовались в честь святых, которым были посвящены, другие — в память о тех или иных событиях, чтимых верующими. Были церкви Николы, Петра Апостола, Иоанна Предтечи. Были храмы в честь успения (кончины богородицы), в честь рождества Христова, в память о «воскресении», во имя троицы (трехликого христианского бога). От этих названий и оказалось весьма удобно производить фамилии священнослужителей.

А в самом деле, и до тех пор в просторечии постоянно говорилось: «Это успенский поп» или: «Да он предтеченский дьякон», — то есть они служат в церквах Успения и Предтечи. Чего же проще эти прилагательные на «-ский» и сделать звучными фамилиями духовных лиц? По форме своей они напоминают о княжеских титулах; по смыслу — прекрасно связаны с самыми, в глазах религиозных людей, радостными или печальными, но многозначительными понятиями. И вот по всей тогдашней Руси началось творчество фамилий этого рода. Настоятель успенской церкви становился Успенским; тот, кто служил у Иоакима и Анны, делался сначала Иоакиманским,а потом и просто Якиманским (Сравните старое название «Якиманки», улицы в Замоскворечье, где стоит церковь Иоакима и Анны.). Вместо былых Петровых и Николаевых появились полчища Петровских (от «петровского поста»), Никольских, Воскресенских, Богоявленских, Козьмодемьянских и Предтеченских…

Нельзя думать, что всё это происходило просто и быстро, само по себе. В дело вмешалось церковное начальство: те, кто ведал выбором личных имен для всего населения, конечно, не захотели выпустить из рук переименование самих церковников. А так как жизненный путь каждого будущего служителя культа начинался всегда с обучения в «бурсе», в духовном училище, куда он являлся «яко наг, яко благ», не только без всяких познаний, но обыкновенно и без всякой фамилии, то именно тут-то и вставал вопрос о ее изобретении.

Понять духовных руководителей довольно легко. Вспомните трех друзей бурсаков из гоголевского страшного «Вия»; как их звали? Богослов Халява, философ Хома Брут и ритор Тиберий Горобець. (В духовных школах того времени классы не нумеровались по порядку, а делились, от младших к старшим, на «грамматику», «синтаксис», «риторику», «философию» и «богословие», по главным проходимым предметам.) — вот их громкие титулы. А что они значили?

«Халява» — по-украински — голенище, слово «горобець» означает воробья, а «брут(ус)» по-латыни так и вовсе — тупоумный, неповоротливый. Естественно, что семинарское начальство добивалось, чтобы будущие «пастыри» носили более «благозвучные и добромысленные» имена, нежели эти типичные «клички». А так как во многих духовных училищах дело вершили в те времена начальники-украинцы, то им фамилии, оканчивающиеся на «-ский», и казались наиболее подходящими: ведь, не говоря уже о названиях праздников и церквей, их можно было удобно образовывать почти от каждого мало-мальски подходящего по значению слова. Так рядом со Сретенскими, Введенскими, Скорбященскими стали повсеместно нарождаться Добровольские, Боголюбские, Мирницкие и другие.

Украинцы действовали во многих местах, но не везде и не всюду. Фамилии этого рода нравились не всем. Пошли в ход и разные другие их формы и виды, а вскоре был открыт неиссякаемый источник, откуда можно было полной горстью черпать нужные для их построения слова. В духовных училищах искони изучались языки латинский и греческий, знание их всегда отличало духовенство от остального населения; недаром же старый Бульба первым делом экзаменует сынов-бурсаков, как будет по-латыни «горилка», и тут же показывает им, что и сам не забыл школьной премудрости. Так не естественно ли было именно в этих, непонятных профанам, языках искать материал для нового именословия? Только далеко не всегда руководить сочинительством поповских фамилий удавалось просвещенным «князям церкви». Гораздо чаще дело происходило вот как.

«Советы нечестивых»

«Простодушному отцу Петру Никитскому, — повествует один, давно забытый журналист XIX века, сам бывший попович, — не нравилась его фамилия, и с учителем Коломенского духовного училища попом Захаром он занялся, за рюмочкой, изобретением фамилии для своего поступавшего в училище старшего сына.

Обратились к латинской грамматике Лебедева, стали перелистывать… «Целер» — скорый, «юкундус» — приятный… Не то! «Хонор, хонестус…» (Honor — честь, honestus — почтенный (лат.). )

40
{"b":"28625","o":1}