ЛитМир - Электронная Библиотека

Глинка начал заниматься с певчими. Хор был запущен, и взрослые хористы не умели читать нот.

Новый директор – сын умершего директора Львова, неизменно любезно давал понять своему капельмейстеру, что дарование композитора не дает никаких преимуществ по службе.

Службой придворного капельмейстера Глинка тяготился так же, как Пушкин – званием камер-юнкера, пожалованным ему Николаем. Не потому ли царь равнял их в чинах, что оба они выполняли одни и те же роли в русском искусстве: Пушкин – в литературе, Глинка – в музыке?

Занятия с царскими певчими отнимали у Глинки много времени и доставляли немало хлопот. На первых порах приходилось с мелком в руках учить их чтению нот. Однако Глинка и в эту работу ушел с головой, с хором он занимался так же тщательно, как некогда со шмаковским оркестром. Если Мария Петровна упрекала мужа за то, что вынуждена ездить в гости одна, он отвечал: «Ничего не поделаешь, царская служба».

Все, что Глинка писал в этот период жизни, было отмечено печатью высокого мастерства и становилось в ряд лучших произведений мировой музыкальной литературы.

Именно в эту пору, зимой 1836–1837 года, Глинка однажды вернулся к себе из Капеллы сильно не в духе, после очередной размолвки со Львовым. Но не успел он войти в кабинет, послышались голоса: к нему приехали Пушкин с Жуковским, оба довольные и веселые, такими их Глинка давно не видел. Заметив, что Михаил Иванович чем-то расстроен, Жуковский начал его осторожно выспрашивать. Глинка в досаде разгорячился. Он горько жаловался на беспокойную службу, которая только стесняет, на Львова и на царя, заставившего его принять эту службу против желания, почти насильно. Жуковский слушал с печальной и осторожной улыбкой, появлявшейся у него на губах всякий раз, когда ему доводилось выслушивать жалобы на царя. Пушкин хмурился. Лицо его на мгновение сделалось мрачно, потом его выразительные глаза стали сочувственно-ласковыми. Выслушав жалобы Глинки, Пушкин вздохнул. Как быть? Нарядить художника в мундир камер-юнкера или в кафтан, придворного музыканта, прикрепить его ко двору и тем самым связать его гений по рукам и ногам – обычная уловка царей. Царь Николай действует точно так же, как поступали в подобных же обстоятельствах его предки. Еще прабабка царя Анна Ивановна рядила строптивых дворян в шутовские кафтаны. Однако, к счастью для человечества, скованная царями истина всегда находила способ открыть потомкам глаза. Державин остался Державиным, Фонвизин – Фонвизиным, Радищева не сломила ссылка, и Глинка в глазах потомков останется Глинкой.

Жуковский, со свойственным ему тактом придворного, перевел разговор на другую тему, негромко сказал:

– Утешьтесь, почтеннейший Михаил Иванович. Поверьте, что все обойдется. А я вам привез в подарок балладу. Нынче сбежала с пера. Не перельется ли, кстати, в музыку?..

Он подал Глинке листок с написанными на нем стихами. Глинка взял, стал читать, сначала рассеянно, потом с вниманьем и, наконец, с напряженным волнением. Пушкин украдкой за ним наблюдал. Жуковский сидел с наклоненной головой, точно ждал себе приговора. Еще не кончив читать, не отрывая глаз от листка, Глинка пошел к роялю. Ритм и сила стиха захватили его.

Так была сочинена фантазия «Ночной смотр» на слова Жуковского. Пушкин, Жуковский и Евгения Андреевна Глинка, гостившая в то время у сына, были ее первыми слушателями.

По характеру музыки «Ночной смотр» Глинки, несмотря на малую форму, эпичен, его аккомпанемент перерастает в самостоятельный элемент произведения. Барабанщик, под звук барабанного боя, сзывает мертвых солдат на смотр. Тревожный сигнал трубы возвещает начало смотра. В звуках музыки чудится мерная поступь полководца, слышится военный оркестр. Дробь барабана не умолкает, тревожное чувство растет. Средствами музыки Глинка не только реалистически воссоздал картину смотра, но и сумел придать этой простой, реалистической картине фантастическую окраску баллады Жуковского, не нарушая цельности впечатления.

В тот вечер, когда создана была эта фантазия, гости уехали поздно, а Глинка, оставшись один, еще долго раздумывал о Пушкине и о себе. Пушкин был прав: их положение в обществе и при дворе во многом действительно сходно. Кафтан придворного певчего, надетый на Глинку царем, и вправду имеет то же значение, что и придворный мундир камер-юнкера, «пожалованный» Николаем великому русскому поэту.

В самом конце января Глинка однажды вернулся домой, хотя и усталый, но в этот раз довольный уроком в Капелле. Жена его встретила на пороге. В глазах ее было странное выражение. С каким-то, в то время необъяснимым для Глинки, оттенком злорадства в голосе она сказала:

– Ты слышал? Пушкин убит.

Глинка, не понимая, смотрел на нее.

Она повторила те же два страшных слова, добавив, что Пушкин стрелялся из за жены, что пуля попала ему в живот и что его состояние безнадежно.

1 февраля все уже знали о смерти Пушкина.

Эта смерть подавила Глинку, вошла в его жизнь каким-то грозным предупреждением. Глинка знал, что гибель Пушкина не случайна, что она прямое следствие расхождения поэта с правительством и двором. В Капелле Глинка по-прежнему терпел, на каждом шагу такие же унижения, какие Пушкин испытывал при дворе. Сходство их положения в обществе при жизни поэта, теперь, после смерти его, казалось Глинке еще более несомненным. Чем больше он думал об этом сходстве, тем очевидней оно становилось. Больше того, теперь Глинке виделось сходство и в его личной семейной жизни с семейной жизнью Пушкина.

Дело не в том, что, всячески притесняемый по службе, Глинка и дома не находил покоя, был у себя словно лишний; теща с женой не скрывали, что без него им дома привольней. Наблюдая за Марией Петровной в обществе, особенно на балах, Глинка невольно видел перед собою Наталью Николаевну Пушкину. Смерть Пушкина точно открыла Глинке глаза на самый характер его отношений с женой: в сущности он и жена были совершенно разные люди, их интересы различны, их взгляды во многом противоположны.

Стараясь как можно реже бывать дома и в то же время спасаясь от одиночества, Глинка стал давать уроки в театральной школе. Там мог он играть и петь для воспитанниц. Эти девочки, восторженно относившиеся к искусству, как бы переносили Глинку во времена его детства. Издали заприметив Глинку в коридоре, взапуски обгоняли его, приседали в своих длинных платьицах и хором приветствовали его:

– Здравствуйте, Михаил Иванович!

Когда он пел в большом зале для танцев, вокруг него собиралась толпа. Юное население школы жадно следило за каждым оттенком голоса.

В ту трудную для композитора пору он создал прекрасный романс «Сомнение».

Замысел оперы на сюжет «Руслана» не оставлял Глинку. Но до оперы было еще далеко. Глинка продолжал сочинять романсы, написал два романса на пушкинские слова: «Ночной зефир» и «Где наша роза». В этих романсах Глинка достиг еще большего мастерства. Он писал доходчиво, ясно, но нимало не упрощал своего музыкального языка. Работа ему доставляла радость, которой невольно хотелось поделиться с близким, родным человеком. А дома никто не мог разделить с ним радость творчества. Мария Петровна нисколько не интересовалась работой мужа. Где ему было найти друзей? Ехать к Жуковскому? Там без Пушкина мертво. К Виельгорским? Зачем? И Глинка шел к братьям Кукольникам. Иногда по дороге горько шутил над собой:

– Нестор – Кукольник, а меня отец называл скоморохом, – вот нас и пара.

У братьев Кукольников – Платона и Нестора было по крайней мере шумно, и дым стоял коромыслом. Там с утра собиралась небольшая компания. Иногда заходил украинский поэт Т.Г. Шевченко, заглядывал туда и старик Крылов. Постоянно бывали художники: К.П. Брюллов, П.А. Степанов, Я.Ф. Яненко, певцы Петров и Лодий[105], актер-комик Каратыгин и много других. Здесь спорили о романтизме, товариществе, эстетике, бескорыстном служении искусству, Шекспире, Шиллере, и о многом другом. Между шуток и смеха рождались «вечные идеи», которые тут же и лопались как мыльные пузыри, «великие замыслы», непригодные для осуществления. Больше всех шумел и кричал сам хозяин, расхаживавший весь день в долгополом халате, похожем на кучерский армяк. Здесь перед Глинкой преклонялись, за глаза и в глаза величали гением, с восторгом слушали его пение, игру, любая нота его вызывала удивление, каждая шутка – смех.

вернуться

105

Брюллов Карл Павлович (1799–1852) – живописец, автор «Последнего дня Помпеи» и других известных картин. Степанов Петр Александрович, брат известного карикатуриста, художник-любитель, по профессии – военный; автор ценных воспоминаний о Глинке (напечатаны в «Русской старине», т. IV, 1871). Шевченко Тарас Григорьевич (1814–1861) – украинский народный поэт, революционный демократ; также музыкант и художник. Яненко Яков Федосеевич (1800–1852) – академик исторической живописи. Лоди Андрей Петрович (1812–1870) – оперный и концертный певец, выдающийся вокальный педагог.

30
{"b":"28627","o":1}