ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

В конце концов, дело все-таки прекратили, но из розыска пришлось уйти. Как сказал тогда Валиулин, чтоб и овцы были сыты, и волки целы.

Я замолчал. Марина змейкой скользнула под одеяло, обняла меня за шею и поцеловала в подбородок.

– А куда ты стрелял на самом деле? – тихонько спросила она, и я близко-близко увидел ее широко раскрытые глаза.

– В Хулигана, – сказал я честно.

– Так я и думала, – с удовлетворением вздохнула она. Был второй час ночи, когда я проводил ее до подъезда. Заспанная лифтерша открыла на наш звонок и с большим неодобрением наблюдала, как мы еще и еще раз целуемся на прощание.

Я шел по весеннему ночному городу, вдыхая свежий, наполненный запахом цветущих деревьев воздух. Во всем теле и в голове была удивительная легкость. Я просто шел и дышал, гоня от себя прочь все мысли о завтрашних делах. Навстречу по другой стороне переулка прошла припозднившаяся парочка. Мужчина что-то глухо бубнил, а женщина разговаривала высоким, взволнованным голосом. Я разобрал слова “этаж”, “насмерть” и “вдребезги”. Повернув за угол, я остановился. Что-то происходило на том конце двора, за детской площадкой. Там стояла “скорая” и две милицейские машины с включенными мигалками. Бегом я оказался рядом с ними через полминуты.

– Самоубийца, – доложил узнавший меня сержант-водитель и показал наверх. – Сверзился с пятого этажа.

Несмотря на поздний час, вокруг стояли несколько жильцов дома. Два санитара охраняли труп на асфальте, уже прикрытый от нескромных глаз простыней. Я присел на корточки и откинул край. Вероятно, погибший ударился головой – вместо лица была кровавая маска. Но я узнал его по тонкой шее и железным зубам, которые блестели между разбитых губ. Кошкодав Сипягин умер, так и не успев написать чистосердечное признание.

15

Невыспавшийся, с кругами вокруг глаз, злой как собака, Дыскин сидел напротив меня и остервенело ругался.

– Самоубийство! – едчайшим голосом произнес он, устав материться. – Да эта гнида была способна на самоубийство не больше, чем чугунная сковородка!

Я молчал, потому что сказать мне было нечего. Следов борьбы в квартире Сипягина не обнаружено, но заклеенный на зиму балкон был распахнут совсем недавно: клочья бумаги остались и на притолоке, и на балконной двери. В мертвенную фарфоровую аккуратность сипягинского жилища это не вписывалось. Впечатление, однако, не доказательство. Чужих отпечатков пальцев на рамах и ручке двери обнаружено не было. Отработка жилого сектора на этот раз ничего не дала.

Я молчал, хотя тоже был уверен, что Сипягин убит. Я видел тех двух ребят, что сопровождали лысого к Шкуту, и мне нетрудно было представить, как один из них легко берет щуплого живодера за горло, а другой в это время, надев перчатки, открывает дверь на балкон... Может, было так, может, иначе. Но в одном я теперь был уверен твердо.

Кто-то очень неглупый, хитрый и расчетливый постоянно играет в занимательную игру, в которой неизменно выходит победителем. Он не просто развлекается, он играет всерьез, на большие ставки. Что ни ход, то разыгранная комбинация! Убит Черкизов, взят “общак”, а подставлен Витька. Да не просто подставлен, а так, что дочери крупного мафиози достается прекрасная квартира в престижном доме.

Убит Шкут. Убит, потому что знал что-то о деталях предыдущей операции. Перед смертью его пытали, и я, кажется, догадываюсь, зачем. Тех, кто взял из сейфа Черкизова сберкнижки на предъявителя, теперь интересовало, где вкладыши. Но Шкут, скорее всего, этого не знал. Впрочем, он все равно был обречен. А из его убийства извлечена двойная выгода: в квартиру подброшены вешдоки, проходящие по кражам с тряпками, и даже для полной убедительности – список, значит, поиски наводчика милицией прекращаются.

И наконец, убит Сипягин. Надо думать, как только Дыскин его отпустил домой, он бросился сообщать тому, кто нанял его для убийства кота, – и это сообщение стоило ему жизни. Решение было принято быстро. А потом точно так же выполнено.

Я посмотрел на часы: четверть первого. В час начинаются бега. Витька Байдаков рассказал все, что знал про маленького лысого человека. Его зовут Юра, кличка Глобус. Большой авторитет в московском преступном мире. Всегда ходит с одним или двумя телохранителями. Не пропускает ни одного бегового дня, обычно стоит на одном и том же месте трибуны: напротив финиша между каменными колоннами. Он игрок, очень серьезный игрок. Может быть, тот самый, что мне нужен.

– Ты поедешь со мной? – спросил я Дыскина.

– Куда ж я денусь, – кивнул он и, почесав в затылке, добавил: – Только вот что. Давай так: ты на “Жорже”, а я на своей таратайке, для страховки.

Это было вполне разумное предложение. Дыскинская двухцилиндровая “ява” предоставляла нам в случае чего свободу маневра.

– На бегах друг к другу без нужды не подходим, – сказал я. – Но из виду не выпускаем. Теперь “маяки”. Если нужно отойти в сторону, чтобы переговорить, вынимаешь из кармана платок...

– У меня нет платка, – насупился Дыскин.

– Стыдно, – укорил я его. – А что у тебя есть?

Дыскин пошарил по карманам.

– Сигареты, спички, ключи. Пистолет.

– Пистолет вынимать не надо, – сказал я. – Могут не так понять. Достаешь пачку сигарет и держишь ее в левой руке. Вопросы есть?

– Есть, – ответил Дыскин. – Что мы станем делать с этим Глобусом, когда найдем?

– Станем раскручивать, – сказал я, но, судя по дыскинскому хмурому лицу, мой каламбур пропал даром. Пришлось пояснить: – Нам нужны его анкетные данные. Ну, и связи, если будут.

В воскресенье на бегах народу тьма-тьмущая. Я с трудом нашел место на стоянке, чтобы воткнуть “Жоржа”. Дыскину, разумеется, было легче. Я подождал, пока он, размахивая мотоциклетным шлемом, взбежит по ступенькам, закрыл машину и двинулся следом. В очереди за билетом и программкой он стоял человек на двадцать впереди меня, но когда я прошел контролеров, то сразу же увидел его: Валя был неподалеку, увлеченно изучая состав участников первого заезда. Как только я оказался в поле зрения, он повернулся и пошел на трибуны. Предосторожности не были лишними: в такой плотной толпе мы могли потеряться в два счета.

Я уже минут десять стоял на самом верху лестницы между двумя колоннами, а никого, хотя бы отдаленно похожего на Глобуса, не было видно. Наездники в своих качалках один за другим выкатывались на старт. Я поискал глазами Дыскина. Он стоял с другой стороны, методически обшаривая взглядом публику. Вид у него был смурной.

Ударил гонг, лошади побежали. Все взгляды были теперь устремлены на дорожку. Вдруг по толпе прошло глухое брожение, будто порывом ветра колыхнуло верхушки деревьев.

– Арбат сбоил и сделал проскачку, – бесстрастным голосом сообщил репродуктор.

– Ах, мать твою! – воскликнул мужчина в клетчатой кепке рядом со мной и даже зачем-то ударил меня программкой по плечу. – Жулье! Арбат – невыбитый фонарь! Его весь ипподром играет!

Я сочувственно кивнул ему и в процессе этого кивка увидел прямо под собой, пятью ступенями ниже, круглую, как шар, лысую голову. Быстро взглянув на Дыскина, я понял, что он тоже увидел Глобуса. Ну, сказал я сам себе, с Богом!

Рядом с лысиной возвышалась черноволосая лохматая голова, посредством крепкой борцовской шеи укрепленная на широченных плечах. Если мне не изменяла память, именно этот паренек сидел тогда за рулем белого ворованного “москвича”. Второй был, кажется, пониже ростом и к тому же белобрыс. Интересно, к кому из них двоих у меня имеется небольшой счетик?

Глобус что-то пометил в программке карандашиком и, обернувшись, сказал несколько слов красивому молодому человеку в твидовой куртке, отчего тот засмеялся. Я начал потихоньку спускаться к ним. Когда между нами осталась одна ступенька, я остановился. Нас разделяло несколько голов, но теперь при желании можно было расслышать отдельные слова.

Заезд окончился. На землю полетели тысячи проигравших билетиков. Голубое несбывшееся счастье.

30
{"b":"28632","o":1}