ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Пока не надо, – сказал я сдержанно. – А кто может подтвердить, что вы сидели на просмотре?

– Ну, зал там примерно на тысячу человек. Так он был полон – Серджио Леоне, знаете ли, очень популярный режиссер. – Теперь Горовец смотрел на меня уже с откровенной издевкой.

Этим меня, слава Богу, уже давно не прошибешь: работа выучила. Поэтому я продолжал спокойно, почти ласково:

– Вы, наверное, не поняли, Виктор Сергеевич. Я спрашиваю, нет ли кого конкретного, с фамилией, с адресом, кто сидел рядом с вами во время сеанса и мог бы подтвердить, что вы никуда не отлучались?

– Чего нет – того нет, – развел руками Горовец. – Сел на свое место, кто там был рядом – не помню.

– Значит, твердого алиби на тот момент, когда было совершено убийство, у вас не имеется, – констатировал Я. Горовец даже привстал с кресла.

– Вы что себе позволяете? – спросил он угрожающе. Теперь настал мой черед делать удивленное лицо.

– Называю факт – больше ничего. Ах, вот вы о чем, – рассмеялся я, будто только что догадавшись. – Так ведь отсутствие алиби еще ни о чем не говорит! Наличие – говорит, а отсутствие – значит просто отсутствие. И только вкупе с другими фактами... Понимаете?

– Понимаю, – проворчал он.

Но, провожая меня до лифта, Горовец снова сделался сама любезность:

– Всего доброго, очень рад был познакомиться, если будут еще вопросы, обязательно звоните...

Только ножкой не шаркнул.

9

Трясясь в троллейбусе на обратном пути в управление, я подводил малоутешительные итоги. Разговор с Горовцом не оставил во мне ничего, кроме глухого раздражения. У меня осталось лишь смутное впечатление, что наша беседа ему дала даже больше, чем мне. В том смысле, что я не узнал почти ничего интересного, а он понял, что ничего интересного я не знал и до этого. Хорошо, если ему действительно нечего было мне рассказать. А если было?

Мне вообще все сегодня не нравилось. Третий день, а мы еще двигаемся, словно механическая игрушка с ослабевшей пружиной: дернемся – остановимся, дернемся в другую сторону – и снова стоп! Конечно, я по опыту знал, что рано или поздно количество наших усилий перейдет в качество. Но когда, когда?

Еще сквозь запертую дверь я услышал, как в нашем кабинете разрываются на разные голоса оба телефона. Влетев на полном ходу, я чуть не свалил на пол эту чертову цикуту, но успел вовремя схватить обе трубки и крикнуть в них “алло!”. В одной оказался Комаров, который коротко бросил: “Зайди”. В другой сидел Балакин и, пока я говорил Комарову “есть”, обходил вокруг стола и садился, уже что-то рассказывал.

– ...плетеная, с цветочками, – протокольным голосом говорил Митя. – На дне плащ, синий, скомканный и косметичка, которую она, видать, держала еще и за портмоне. В ней темные очки, пудра, тушь, тени для век, фотография ее самой, потрепанная, размер – три на четыре, две квитанции из химчистки, редакционное удостоверение и паспорт. Кошелька нет – если он был, конечно. И нет ключей – никаких.

– Погоди, Митя, – сказал я, уже поняв, что речь идет о сумке Троепольской. – Где нашли-то ее?

– Так я ж с этого начал! На помойке, кварталах в двух от места убийства.

По словам женщины, обнаружившей сумку, она была уже полузакидана каким-то мусором. Но Балакин утверждал, что пролежать там все три дня она не могла: он проверил, вчера днем мусор вывозили, баки были пусты. Следовательно, сумку подкинули не раньше, чем вчера вечером. Именно подкинули, потому что, считал Балакин, даже полный идиот за два дня сообразил бы, что надо отвезти ее куда-нибудь подальше. Из этого Митя делал вывод, что на версию о рабочем со стройки нас выводят. Я сказал ему, чтобы ехал к нам, вез сумку на экспертизу, и пошел к Комарову.

Его самого в кабинете не было, зато на стуле у окна сидел посетитель, широкоплечий парень в джинсах, спортивной куртке и кроссовках. Он поднялся мне навстречу и спросил:

– Вы Невмянов? – а после моего кивка протянул руку: – Буйносов. Константин Петрович вышел, просил, чтобы я все вам еще раз повторил.

Я присел напротив. У парня было лицо, похожее на месяц в небе, как его рисуют в иллюстрациях к детским сказкам: все тянулось вперед – подбородок, нос, тонкие губы, короткий светлый чубчик. Сходству мешали только жесткие светлые усы, цветом и качеством напоминающие новенькую зубную щетку. Говорил он глубоким и мягким голосом.

– Вот, для начала, чтобы представиться... – Визитная карточка со стола Комарова перешла ко мне в руки. “Буйносов Эдуард Николаевич. Старший научный сотрудник Государственного литературного музея. Кандидат филологических наук”. Я еще раз оглядел парня, который, впрочем, теперь уже парнем мне не показался. Вот, значит, какие нынче пошли книжные черви, музейные крысы! Отстал я, выходит.

Я вернул карточку на стол и изобразил готовность слушать.

– Дело в том, – сказал Буйносов, – что Ольга Васильевна Троепольская вела с нашим музеем переговоры о продаже библиотеки.

Я ничего не понял. Какая библиотека? Полочка потрепанных книжек в дешевых изданиях на стене в разоренной комнате – не это же?! Видно, недоумение явственно отразилось на моем лице, потому что он поспешил объяснить:

– Не своей. Она, так сказать, выступала представителем. Это библиотека вдовы одного собирателя. Старушка последние лет десять распродавала кое-что, по мелочам, на жизнь. Через магазин в основном. А с недавнего времени стала плоха совсем, ну к ней и повадились ходить какие-то на дом. Ольга рассказывала: она не видит почти ничего, еле ходит, так эти подонки приноровились одну-две книжки у нее для вида покупать, а еще пять воровать!

Последние слова он произнес с гневом. Я с ним полностью солидаризовался, но не забыл приметить “Ольгу” и отложить ее в сторонку до поры.

– В общем, Троепольская взялась ее опекать, продукты носила и все такое... – Он сделал общий взмах рукой, а я попытался представить себе, что может значить “все такое” в отношении старушки, которая еле ходит и почти не видит, но толком не смог. – А потом уговорила ее передать всю библиотеку в музей – естественно, с компенсацией. Во-первых, чтобы ее больше не грабили, во-вторых, чтобы сохранить цельность коллекции – в память о покойном муже.

– Там что, было на крупную сумму? Мне показалось, что Буйносов смутился.

– Видите ли, о конкретной сумме речь не шла еще. Только предварительные переговоры, составление списка. Мы не очень-то богаты... Зато можем гарантировать, что коллекция сохранится как единое целое, с фамилией собирателя!..

– Но там действительно ценные книги? – гнул я свое, милиционерское.

– Безусловно! Были даже очень ценные, просто уникальные! Прижизненные издания Пушкина, например, и Радищева. Потом...

– Почему “были”? – спросил я.

Он запнулся и клюнул своим длинным носом.

– Я же объяснил уже... Константину Петровичу... Когда я вчера позвонил в редакцию и узнал про... про несчастье... В общем, сегодня я ездил к этой старушке, к Анне Николаевне. Она ничего не знает, я ей не стал рассказывать. Не смог... Она все время говорила про Ольгу, как про живую, так хвалила ее!.. И еще она сказала, что самые ценные книги она недавно отдала ей, на всякий случай, потому что эти нахалы все еще звонят, приходят... Я и приехал к вам.

“Ну вот, – подумал я, – кое-что и прояснилось”. Не зря я плакался сам себе в жилетку. Мы, конечно, не кандидаты филологических наук, но тоже представляем себе, сколько могут стоить прижизненные издания Пушкина и Радищева. Я достал блокнот.

– Можете мне перечислить книги?

Он взял листок бумаги со стола Комарова.

– Вот, Константин Петрович уже записал. И я тут цены проставил, букинистические. Знаете, на такие книги даже в каталоге цена определяется не твердо, а от какой-то суммы и дальше вверх, на усмотрение оценщика.

Я глянул на итог, подведенный комаровской рукой: четырнадцать тысяч. Чем не мотив? – как любит говорить наш начальник. Внизу было написано: “Горбатенькая Анна Николаевна”. И адрес с телефоном.

15
{"b":"28635","o":1}