ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Я исподтишка переглянулся со своими товарищами и почувствовал, что не меня одного, видимо, хлопнуло по голове и привело в растерянность неожиданным поворотом нашего, с позволения сказать, сюжета. Но, как ни странно, именно вид не на шутку рассвирепевшего Комарова – явление редкое и грозное – кажется, приводил нас в чувство.

– Ясно, – от имени всех твердо ответил Северин. – Значит, так, шестым пунктом пишем в план работу по наркомании. Кто там у нас по ним главный?

– Леван Багдасарян, – отозвался я.

– Надо будет для начала показать его ребятам карточки Троепольской и убитой... впрочем, это один черт... вдруг кто чего видел? А если нет, начать потихоньку отрабатывать контингент. Ох, не люблю я этот народец!

И у меня в голове начало, кажется, проясняться. Я сказал:

– Есть версия в отношении собственно убийства. Убить хотели действительно журналистку – мотивов-то нам известно достаточно. А наркоманка – жертва недоразумения.

– Скорее всего не недоразумения, а какого-то очередного фокуса этой Троепольской, – пробурчал из-за наших спин Гужонкин.

– То, что убитая не Троепольская, еще не значит, что сама Троепольская жива, – тихо, но твердо сформулировал Дима Балакин.

– Работайте, – прихлопнул ладонью по столу Комаров и сам тяжело поднялся со своего места. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять: теперь его, очередь идти докладывать, отдуваться за нас. Мы ретировались мгновенно.

– Ну-с, – нахально сказал Северин, когда мы вернулись к себе. – Мысли? Соображения?

– Иди к черту, – ответил я. – Ты старший, вот и командуй.

– Хорошо, – покладисто согласился он. – Тогда так:

Балакин едет к себе и занимается дальше отработкой территории и бывшими жильцами дома номер шестнадцать. Товарища Гужонкина попросим любезно заняться экспертизой сумочки. Невмянов с портретами наших близняшек пойдет к Багдасаряну, я пойду к ребятам в БХСС с блокнотом Троепольской, поинтересуюсь, как обстоят дела с библиофилами и библиоманами. Потом мы с Шурой решим по обстановке, что делать дальше. Связь держим через Митеньку. Возражения есть?

– Полководец! – восхищенно сказал Гужонкин. – Наполеон!

И все потянулись к выходу.

Леван долго рассматривал фотографии, крутил их так и этак, но потом все-таки сказал с сожалением: – Извини, не узнаю. Оставь, завтра на пятиминутке всем своим покажу.

– Леванчик, – попросил я, – расскажи в двух словах, что это за штука такая – перветин?

Багдасарян закатил глаза и ответил коротко:

– Дрянь.

– Из чего хоть его делают?

– В этом все дело, понимаешь, нет? – Леван большую часть жизни прожил в Москве, говорил почти без акцента, если, конечно, не считать акцентом бешеный южный темперамент, который вылезает из него чуть не на каждой фразе. – Эфедрин, капли в нос знаешь? Семь копеек стоит! Берешь эфедрин, берешь марганцовку, еще несколько компонентов – почти все в аптеке продаются! – и получаешь эту гадость!

– Просто смешать надо, что ли?

– Не просто. Рецепт надо знать, пропорции надо знать, кое-какие колбы надо иметь. Но не сложно. Все делают гады дома, в кухне, на газовой плите. Из одного флакона за семь копеек десять порций по червонцу получить можно!

– А куда Минздрав смотрит? – искренне удивился я. – Запретить производство этого эфедрина к едрене фене – и нет проблемы. Что, других капель от насморка мало?

Я увидел, как Багдасарян наливается гневом.

– Не говори мне этого слова: Минздрав, горздрав! Два года бились, чтоб они этот перветин проклятый просто наркотиком признали хотя бы. Потом еще год, чтобы в аптеках в Москве стали эфедрин отпускать по рецептам. В Москве стали, в Калинине не стали. Везут оттуда. Да его даже с производства снимать не надо: добавить туда кое-каких масел, мы в специальный институт ездили, советовались – и вся недолга. От насморка лечит, наркотик – не получается.

– Так в чем же дело?

– Ты их спроси, – зло ответил Леван. – Они там сидят, они оттуда не видят, что мы видим. Они бумаги пишут, совещания собирают, а здесь люди гибнут в буквальном смысле. Но я их дожму, – добавил он, сжав кулаки. – Обязательно дожму. Ладно, давай про это не будем, а то я заведусь совсем. Что еще интересно?

– Есть у них какие-нибудь постоянные места сейчас? Кафе? Скверы?

Я помнил, что года два назад, когда мне последний раз пришлось иметь дело с наркоманами, такие кафе были. Но я знал, что эти точки часто меняют место в основном благодаря нашим же, милицейским усилиям.

– Нет, – покачал головой Леван. – Мы их так обложили, что они все теперь по квартирам расползлись как тараканы. Адреса знаем, конечно, но войти внутрь, сам понимаешь, не всегда просто. Вы бы выяснили поподробней, из какой она была компании, мы бы постарались дать вам разработочку.

Я вспомнил предположительный диагноз Макульского и спросил:

– А какие сейчас каналы поступления опиума, морфия?

– Морфия в ампулах – обычные, хищения в медучреждениях. И, между прочим, опять все в Минздрав упирается. Знаешь, сколько ампула морфия по госцене стоит? Пять копеек! Дешевое средство, не жалко! А на “черном рынке” по двадцать пять рублей идет... Сколько мы предложений делали: подкрашивать, в специальные ампулы запаивать, в фольгу упаковывать. Все зачем? Упростить контроль, предотвратить хищения. Как в стенку лбом... Эх! Опять завожусь, – сам себя оборвал Леван. – А опиум из мака. Мак везут из Средней Азии, Закавказья, с Кавказа, из Ставрополя, Краснодара. Сейчас навострились, подонки, даже наш подмосковный, декоративный мак в ход пускать. Еще... Морфий вообще-то можно из опиума гнать, но для домашних условий процесс изготовления сложноват, а отсюда цена – 250-300 рублей за грамм. Среди этой шушеры не всякий может себе позволить...

Если верить Макульскому, убитая – могла. Северин уже ждал меня за своим столом. Скучное выражение его лица говорило, что он тоже не добился особых результатов. Так и оказалось: ни Алик-Лошадь, ни Сережа-Джим, ни тем более совсем уж расплывчатый Николай Иванович по картотекам УБХСС не проходили.

– В общем-то немудрено, – вздохнул Стас. – Судя по блокноту, Троепольскую интересовала спекуляция в основном старыми книгами, такими, на которые и цена-то твердая не всегда есть. Тут доказывать что-нибудь – замучаешься. У ребят до этого руки пока не доходят, им бы со вновь выходящим дефицитом разобраться... Так что придется нам самим, как говорится, личным сыском...

Я извлек из кармана список книг с адресом и телефоном Анны Николаевны Горбатенькой. Северин потянулся к трубке.

– Правильно, с нее и начнем.

Звонка в привычном понимании при входе не было. В высокой прохладной полутьме лестничной площадки громадного, так называемого сталинского, дома мы отыскали нужную дверь – массивную, резного дерева. В поисках кнопки Северин зажег спичку, в ее свете тускловато блеснула тяжелая бронзовая ручка, потом витиевато гравированная табличка: “Профессор Адриан Серафимович Горбатенький”. Под табличкой на двери имелось нечто вроде бронзового козырька, из-под которого выступала бронзовая же рукоятка с деревянным полированным шариком на конце. Я вдруг понял, что так, наверное, и выглядели звонки лет сто тому назад.

– Дерни за веревочку, дверь откроется, – почему-то вполголоса проговорил Северин. Я потянул шарик вниз.

Эффект был для меня таким же неожиданным, как и сама конструкция. Сначала за дверью тяжело бухнуло, словно молотком, потом что-то затрещало, и вдруг будто посыпались откуда-то в медный таз звонкие шарики. Шарики ударялись о дно, выскакивали и прыгали дальше по длинному коридору, заливаясь смехом, радуясь, что их выпустили на волю, разбегаясь по комнатам в поисках хозяев. И, едва затих последний, щелкнул замок, дверь медленно поползла на нас. Прихожая оказалась ярко освещена. На пороге стояла маленькая, худая как подросток, очень старая женщина с редкими, не очень опрятными, совершенно белыми волосами, с мешковатым, нездорового оттенка лицом и смотрела на нас бесцветными, широко открытыми, абсолютно ничего не выражающими глазами.

17
{"b":"28635","o":1}