ЛитМир - Электронная Библиотека

— Не подобает принцу Тамура опускаться до подслушивания, мальчик.

Кедрин, уже до того хмурый, теперь глядел на отца виновато.

— Я не намеревался подслушивать, отец, — возразил он. — Я был в оружейной и точил меч, когда случайно услышал, как Тепшен говорит с Теваром. Я не мог не услышать то, что они друг другу сказали.

— Тогда ты не полностью виновен, — признал Бедир. — Но если и впредь окажешься в подобном положении, следует дать знать о своем присутствии.

— Хорошо, — почтительно пообещал Кедрин, думая, что не так-то легко быть принцем; чему только не требуется учиться, а времени часто недостаточно, чтобы все это переварить!

Военная подготовка была самым легким занятием, поскольку доставляла больше всего удовольствия, сила и прирожденная смекалка позволяли ему без особого усилия преуспеть на этом поприще. В правление Бедира Тамуру выпало не более, чем несколько пограничных стычек — но по обычаю королевства каждый телесно здоровый юноша обучался боевым искусствам на случай варварского вторжения. Тамур, самое уязвимое из Королевств, одновременно был и беднее прочих: горная страна, где усадьбы стояли далеко друг от друга и, особенно в минувшие времена, во многом зависели от помощи соседей. Плавные равнины Кеша в равном изобилии производили зерно и лошадей и были защищены от набегов природными рубежами: Лозинами, Идре и Тенайскими степями. Усть-Галич оберегал два северных королевства и реки, то была страна виноградников и полей, обильная природными богатствами. Усть-Галич мог себе позволить платить наемникам, а Тамур — нет. Не удивительно, что в давние времена обычным делом для тамурца было искать службы в наемных войсках южного королевства, и как раз в силу этого Коруин Железный Кулак приобрел уважение к Тамуру.

Но боевое мастерство, которому так споро учился Кедрин, было лишь частью обязанностей принца. Имелось нечто куда более нудное — общее образование. И если изучать прошлое Тамура все же занятно, поскольку оно состояло в основном из войн и сражений, то, увы, куда меньше радости юноше доставляли языки и политика, а уж правила поведения при дворе вообще были сплошным занудством. Он еще не посещал Андурел, но срок, когда его там представят, все приближался — а требовалось, чтобы к этому дню он познакомился с надлежащими формами обращения и манерами, выучился танцевать и даже до некоторой степени усовершенствовался в одном из ценимых там искусств: пении баллад или игре на каком-нибудь музыкальном инструменте.

Но проворство ног, которое так хорошо помогало Кедрину в военных играх, покидало его, едва он делал первый танцевальный шаг. А стоили ему завести песню, она звучала так, что, по утверждению Сестры Льяссы, вороны в ужасе разлетались с полей. Он еще был способен, худо-бедно приладившись, извлечь три простые мелодии из балура, самого нехитрого из доступных ему инструментов — так, чтобы их узнали, но не более того. Он ничего не говорил Сестре Льяссе, но был твердо убежден, что Госпожа не наделила его склонностью к изящному, и восполнить сей недостаток, имело смысл лишь совершенствуясь во владении оружием. То, что Льясса догадывалась о его мыслях, но не утрачивала решимости хотя бы до некоторой степени облагородить своего ученика, было лишь еще одним примером упорства Общины Сестер, влияние которых с тех пор, как Дарр занял Верховный Престол в Андуреле, все возрастало и ширилось.

Еще одним досадным следствием высокого рождения была обязанность поддерживать чистоту. Не желай Кедрин поговорить с отцом или не знай, что баня, вероятно, лучшее для этого место — он бы нашел какой-нибудь повод, чтобы увильнуть от предстоящей процедуры. Лучшую часть этого дня он провел, просто стоя на ристалище, в то время как всадники летели прямо на него и огибали лишь в самый последний миг. Он понимал, для чего это нужно: и отец, и Тепшен Лал объясняли ему, как важно самому испытать преимущества конницы против пехоты, как важно самому испытать — каково это, когда цепь вопящих всадников несется на тебя во весь опор. Но подобное испытание не порождало усталости, от которой немеют мышцы, что случается, когда весь день рубишься мечом или скачешь бешеным галопом, после чего баня кажется такой желанной. Юноше казалось, что он почти не вспотел и не испытывал великой нужды в мытье. Но ему очень хотелось поговорить, поэтому он прибавил шагу, чтобы держаться вровень с длинноногим, широко ступающим Бедиром, и вместе с отцом вошел под низкую крышу бань Твердыни Кайтина.

Открытые двери вели в крытый портик, там имелось два выхода: в мужское и женское отделения. Бедир двинулся направо, и Кедрин последовал за ним. В предбаннике они избавились от одежды и приняли у служителей необъятные полотенца. Кедрин слыхал, что в Усть-Галиче такие заведения часто бывают общественными, но в Тамуре омовение считалось делом сокровенным, и лишь самые близкие друзья или кровные родственники могли думать о совместном мытье. Так что отца и сына проводили в небольшое помещение с бассейном посередине, где только-только хватало места на четверых. Лишь после того, как они были чисты, а Бедир расслабился, отец с сыном двинулись в парилку, где мужчины собирались кучками и беседовали или во что-то играли, в то время как пар, поднимающийся из проложенных под полом труб, завершал процесс очищения и снимал остатки боли в утомленных членах. За парилкой находился большой бассейн, питаемый родниковой водой, прохладной и бодрящей, разгоняющей вызванную паром вялость. Плескаться в нем было несравненно большим удовольствием — в бассейне хватало простора для плавания, а вода даже зимой была чуть теплее, чем в реках.

Кедрин уронил полотенце на каменную скамью и робко последовал за Бедиром в воду. Она уже была теплой, но в ответ на распоряжение Бедира служитель повернул краны, и вода стала заметно теплее. Кедрин следил, еще не вполне готовый к разговору, как отец убирает с лица тронутые сединой волосы, закидывая их за плечи, и, блаженно вздыхая, погружается в воду по подбородок.

Когда отцова кожа порозовела от жара, Кедрин задержал взгляд на его шрамах, которые теперь стали много отчетливей. Они теперь еще ярче блестели на смуглой тамурской коже. Этот рубец на левом плече — память о сандурканской стреле; сморщенный бугорок над правым бедром — след от удара копья; тонкая черта, идущая через ребра слева, оставлена кэрокским палашом. Были и другие, и Кедрин знал о происхождении каждого; он мог назвать время, место и противника столь же уверенно, как приучился перечислять даты, имена и названия мест, которые вдолбила в него Сестра Льясса. Тело отца было для юноши живым учебником истории, и он упивался событиями, о которых оно повествовало. Он был пока недостаточно взрослым, чтобы принять объяснения Бедира, что все эти раны — итог ошибок, которых вполне можно бы избежать, а вовсе не предмет гордости. Сын думал о происхождении пореза, который бежал по правой руке Бедира от плеча до локтя, когда отец заговорил.

— Ты не дрогнул при атаке, Кедрин, но помни, что ты знал каждого из них. И знал, что они не вооружены. Я не хочу умалять твоих достоинств, но это совсем не то же, что стоять лицом к врагу, который намерен тебя убить.

— Знаю, — откликнулся юноша, слишком уверенный в привязанности к нему отца, чтобы найти в его словах повод для недовольства. — Тепшен Лал говорил мне, что ни один мужчина не может вполне ручаться за себя, пока не пройдет испытание в настоящем бою. Он говорит, что никто не знает, как себя поведет, пока не увидит врагов, готовых его убить; или чего он стоит, как воин, пока его меч не обагрен кровью.

— Тепшен Лал мудр, — пробормотал Бедир. — И он истинный воин.

— Самый лучший, — сказал Кедрин. — После тебя. Бедир усмехнулся и принялся натирать плечи куском грубого мыла, продолжая при этом свою речь:

— И Тепшен считает тебя самым способным учеником. Хотя мне не нравится, что ты подслушал именно это.

— Но, — выпалил Кедрин, не в силах более сдерживать нетерпение, — если Тепшен так говорит, а ты согласен, это значит, что я могу идти с тобой.

14
{"b":"28790","o":1}