ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Он выпивает свой бренди. На меня вдруг наваливается какой-то иррациональный страх, я все смотрю на дверь и жду, что сейчас войдет Франко. Ситуация настолько мерзкая, что его появление почти неизбежно. Как говорится, до кучи. Я боюсь, но не за себя, это не измена, нет. Я боюсь за Диану. Ублюдок Форрестер, жополиз хренов. Я просто взбесился, когда увидел его в «Порту радости». Наверняка он теперь ищет Бегби, чтобы рассказать ему обо мне. Хотя… если Псих явно повыдохся, то, может, и Франко постигла та же судьба. У меня в голове возникает картинка: мой кулак, летящий в лицо Франко и вдавливающий его нос прямо в мозг.

Возвращается Диана, но Али с ней нету.

— Она села в такси, — говорит она и добавляет: — Я хочу уйти.

— Ага, — говорю я, допивая свой бренди. Я смотрю на нее и понимаю, что ей просто скучно, ситуация ее нисколько не напрягает и не нервирует. Надо сказать, что меня это впечатляет. И я думаю о том, что ей совершенно не нужно все это дерьмо. Я выдавливаю из себя извинения, и мы собираемся уходить. Псих не возражает.

— Передай Никки, пусть она мне позвонит, — говорит он, скаля белые зубы. Этакая ухмыляющаяся пародия на себя самого.

Мы идем на Хантер-сквер и садимся в такси. С пульсом у меня явные неполадки, это все от наркоты. Я на приходах, мы едем в никуда. Я знаю, что буду всю ночь лежать рядом с ней, как бревно, или засяду перед телевизором, пока меня не отпустит.

Диана молчит, но я понимаю, что я в первый раз ее подвел. Я не хочу, чтобы это вошло в привычку. Проходит еще минут десять, молчание становится напряженным, и я говорю:

— Извини, милая.

— Твой приятель — просто мудак, — говорит она.

Я никогда не слышал от нее таких слов, и мне не нравится, как они звучат. Бля, да я, похоже, старею. Чувствую я себя отвратительно, как будто бы в меня воткнули металлический стержень. И этот стержень все еще внутри, и рядом с ним моя плоть смотрится просто кошмарно: старая, худосочная, рассыпающаяся и, что хуже всего, смертная.

Такси проезжает Медоуз, и от Медоуз до Толкросс я успеваю заметить на улице Бегби как минимум раза три.

63. «…ты можешь расслабиться…»

Ну вот, я опять в сауне, куда я вроде как поклялась себе не возвращаться. А это Бобби, и он опять до меня докапывается. Вот она, основная проблема хищников — старых и молодых, красивых и просто уродливых, — они охуенно жестоки, точнее, они жестоки во всем, что касается их хуя лично и ебли как таковой. Он говорит, что держит меня в сауне только потому, что я ему нравлюсь. Это похоже на правду, моя техника массажа оставляет желать лучшего, да и подрочить я как следует не могу, однако большинство клиентов отчаянно хотят кончить и поэтому не замечают моей апатии и не обращают внимания на отсутствие техники. Но теперь Бобби решил, что пришло время меня «повысить» — перевести с дрочилова на минеты.

— Клиентам ты нравишься. Ты можешь делать на этом хорошие деньги, лапуля, — говорит он.

Если бы он только знал, что я еще и не такое проделывала, причем не только со своими бойфрендами, но и с совершенными незнакомцами — перед камерой. Но тогда почему меня так напрягает перспектива быстренько отсосать у кого-нибудь за закрытыми дверями «Мисс Аргентины»? Во-первых, я не хочу, чтобы у меня в жизни было еще больше секса на коммерческой основе. Всему свое время и место, и все хорошо на своих местах, как говорит мой папа. Мне и так есть чем заняться и о чем подумать, помимо «рабочих» минетов.

Во-вторых, печально, но факт, большинство наших клиентов — отвратительные уроды, и меня тошнит при одной только мысли о том, чтобы взять у них в рот.

Бобби, что делает ему честь, наделен неплохим деловым чутьем и понимает, что его присутствие, как он сам это называет, «на представительских ролях» явно снижает тон. Кстати, о снижении тона. Как бы невзначай я упоминаю, что знаю Мики Форрестера. Он тут же звереет и говорит:

— Он дерьмо. Преступник и нарк. У него бордель, а не сауна. А ты нас всех под одну гребенку метешь.

— Я еще не видела, как выглядит его массажный салон.

— Массажный салон, ебать-колотить! Да там нет вообще никаких ограничений, они даже и не пытаютца делать вид, что занимаются массажем или еще чем! Девочки, которые там работают, понятия не имеют, што такое массаж. Они там в открытую торгуют наркотой, коксом. По мне, так им всем давно пора в тюрягу. — Он понижает голос и становится совсем серьезным: — Ты такая хорошая девочка, ты не должна общаться с этим сбродом. Потом проблем не оберешься. Тут понимаешь, какое дело, рано или поздно они сделают так, што ты окажешься на их уровне. Серьезно тебе говорю.

Я думаю о том, что они уже опустили меня дальше некуда, и вежливо улыбаюсь Бобби. Похоже, мистера Форрестера не любит никто, и мне кажется, ничего удивительного в этом нет. Я возвращаюсь домой и делюсь этой мыслью с Марком, который торчит на кухне вместе с Дианой. Она готовит пасту. Марк запрокидывает голову и смеется:

— Микки…

— Этот сутенер? — спрашивает Диана.

— У него вроде как сауна, — говорю я и быстро добавляю: — Не та, где работаю я, другая.

— А можно с ним как-нибудь поговорить? Мне это нужно для диссертации, — говорит она.

Марк не может скрыть своего неодобрения.

— Я его плохо знаю, — говорю я. Потом обращаюсь к Марку: — Мне показалось, что у вас несколько натянутые отношения, судя по тому, что случилось в пабе.

— Мы с Микки никогда не дарили друг другу подарки на Рождество, — усмехается Марк, бросая нарезанный лук, чеснок и перец в кипящее масло. Он поворачивается к нам с Дианой и смеется, как будто бы прочитав наши мысли. — Ну, то есть не то чтобы мы вообще дарили подарки хотя бы кому-то.

Я думаю, что Микки или вообще кто-нибудь из моих новых друзей вряд ли окажется в рождественском списке Бобби. А вот мне вполне светит там оказаться. Поскольку Саймон теперь для меня персона нон-грата, я провожу больше времени в сауне и беру как можно больше клиентов, чтобы заработать хоть какие-то деньги. Я не хочу просить Саймона, поскольку после скандала с фильмом никто из «наших» с ним не разговаривает. Как говорится, он вкушает свой хлеб в одиночестве. Чтобы выказать солидарность со своими коллегами, я не отвечаю на его звонки: странные, тревожащие меня сообщения, которые явно указывают на то, что он выбит из колеи. И разумеется, молчаливое соглашение между мной и Марком, что мы не должны окончательно разрывать отношения с Саймоном. Все-таки мы партнеры по афере.

Если возможно испытывать к человеку сильную антипатию и при этом скучать по нему, то у меня с Саймоном как раз тот случай. За ужином — а мы ужинаем вчетвером: я, Диана, Марк и Лорен — я только о нем и говорю. Каким он оказался жадным, о том, какой он оказался двуличной сволочью. У них с Марком очень странные отношения, они вроде друзья, но при этом, судя по всему, терпеть друг друга не могут. Насколько я понимаю, он знает Саймона лучше, чем кто бы то ни было, и, видя, как я бешусь, он говорит мне:

— Ты не психуй. Спокойствие всегда лучше злости.

Он прав, но надо признать, что при всей моей показной ярости моя враждебность по отношению к Саймону начинает сходить на нет. Мне не хватает интриги. Лорен, наоборот, по-прежнему кипит праведным гневом.

— Он использует людей, Никки, я рада, что у тебя с ним всё. Он не в себе. Ты только послушай, что за странные сообщения он оставляет на автоответчике. Он явно какой-нибудь наркоман. Не звони ему. — Она закашливается. Жуткий кашель. Да и вообще, вид у нее неважный.

Даже Диана, которая никогда никого не критикует и не лезет в чужие дела, говорит:

— Хорошая мысль. — Потом она спрашивает у Лорен: — Ты что, простудилась?

— Просто кашляю, — говорит та и оборачивается ко мне: — Никки, он тебя недостоин.

Я молчу. Потому что мне это нравится, если честно. Мне нравится, что они затронули эту тему, мне нравится, что им не наплевать, раз они все-таки говорят об этом. Никки и Саймон. Обреченный союз? Обсуждаем. Но Дианы и Марка хватает совсем ненадолго, они слишком поглощены друг другом. Вскоре они уходят — я не знаю куда, наверное, к Марку. Трахаться.

100
{"b":"28797","o":1}