ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Я чувствую опустошительное разочарование, Саймон бросает на меня напряженный взгляд, а потом говорит:

— Я ж говорил, что тебе нужно было сделать анал. Терри на автоответчике продолжает:

— Но это еще не все плохие новости, потому что лучшим фильмом выбрали «Любителя анальных игрищ в Городе Влагалищ», фильм Карлы. Там хорошая команда, и все остальное, так что я теперь с ними.

Саймон с горечью фыркает и вроде как хочет что-то сказать, но следующее сообщение заставляет его умолкнуть. Это его мать, и она очень расстроена, плачет прямо в телефон. Он встает и берет куртку.

— Мне нужно к маме.

— Хочешь, я пойду с тобой? — говорю я.

— Нет, я лучше один, — говорит он и уходит, а Рэб, которому не терпится вернуться к жене и ребенку, идет вместе с ним.

Я расслабляюсь и сажусь на диван, у меня в голове все гудит, и меня буквально трясет при одной только от мысли о том, что я сейчас собираюсь сделать.

80. Афера № 18754

Я в шоке. Как будто все, что было хорошего, прошло, а все остальное перевернулось с ног на голову. Мама плачет на автоответчике, все не поймет, как такое могло случиться, что в газете понаписали такого ужасного вранья про ее сына. Зашел Рэб, явно очень довольный собой, но я слишком заебан, чтобы обращать на это внимание. В общем, я сразу срываюсь и еду к маме, и мне вроде бы удается ее убедить, что это все измышления завистников, и ситуация уже под контролем моих адвокатов.

Это было то еще представление, я даже не подозревал, что во мне столько актерских способностей. Я ухожу, думая о Франко, как же этот задрот так вот все проебал, и для меня, и для себя самого.

Я еду к Никки и все думаю, кто же мог на меня настучать. Мысленный список голове включает: Рентой: ТАК ОХУИТЕЛЬ-НО ОЧЕВИДНО, Терри: ЭТОТ МУДАК, ПОТОМУ ЧТО Я ЕГО КИНУЛ! Пола: ЖИРНУЮ КОРОВУ ПРЕДУПРЕДИЛИ, ЧТО У МЕНЯ НА УМЕ… НЕТ, Мо: ХОТЕЛА ЗАПОЛУЧИТЬ ПАБ, Урод: ЗАВИСТЛИВЫЙ УЕБОК-НАРК, Эдди: СТАРЫЙ МУДАК, Филипп и его команда: УБЛЮДКИ МЕЛКИЕ! Бегби: «Я НЕ СТУКАЧ, БЛЯДЬ, НО Я ДУМАЮ, ЧТО ДАМОЧКА ПРОТЕСТУЕТ СЛИШКОМ АКТИВНО», Биррел: ПЕРВЫЙ, КТО БУДЕТ ЗЛОРАДСТВОВАТЬ, снова Рентой: КОВАРНЫЙ ВЫСТРЕЛ В СПИНУ, НАПОСЛЕДОК…

Я звоню Мел и Кертису в Канны, говорю им, что скоро я соберусь с силами, мне просто нужно немного времени, чтобы зализать раны и отплатить некоторым мошенникам, которые злобно меня наебали.

— Я потом с вами свяжусь. А пока что хватайтесь за любую возможность и используйте все, что подвернется. Только хорошенько читайте контракт, прежде чем подписать, — предупреждаю я их.

На Бульваре я покупаю цветы для Никки и думаю, что надо бы нам сегодня сходить с ней в Стокбриджский ресторан поужинать, потому что все это время она классно держалась, а потом мы сбежим в Лондон. Когда я прихожу, ее нет дома, наверно, в магазин пошла, прикупить что-нибудь на ужин. Однозначно, насрать на полицию и таможенников, я хочу выйти — развеяться, показать им всем, что я не сломлен. Это просто временное отступление.

На кофейном столике я вижу записку:

Саймон,

Я уехала к Марку с Дианой. Ты нас не найдешь, это я гарантирую. Мы обещаем тебе оттянуться по полной с этими деньгами.

С любовью Никки.

P.S.: Когда-то я говорила, что ты — лучший любовник из всех, кто у меня был, так вот, это было преувеличение. Хотя ты не так уж и плох, если стараешься. Мы все разыгрываем оргазм.

P.P.S.: Как ты сам говорил о британцах, нам очень нравится наблюдать, как ебут других.

Я читаю записку дважды. Пристально смотрю на свое отражение в зеркале на стене. Потом, со всей дури, бьюсь головой в отражение дурака, которое я там вижу. Стекло разбивается и выпадает из рамы, рушится на пол. Я смотрю вниз на осколки и вижу, как на них брызжет кровь, словно брызги дождя.

— Есть ли на свете придурок глупее тебя? — спрашиваю я у окровавленного лица, отражающегося в осколках. — Теперь семь лет счастья не будет, — смеюсь.

Я сажусь на диван и опять беру в руки записку. Рука заметно дрожит. Я сминаю листок и бросаю его через всю комнату. Есть ли на свете придурок глупее тебя? А потом у меня перед мысленным взором всплывает лицо.

— Франсуа в реанимации, — говорю я вслух, подражая коварному голливудского римскому сенатору из «Спартака», — надо его навестить.

Я заматываю голову бинтом, повязываю поверх старую линялую бандану и отправляюсь в больницу. Проходя мимо больничного канцелярского магазина, я подумываю об открытке, типа, скорейшего выздоровления, и все такое, но вместо этого покупаю толстый черный маркер.

Иду по длинному и пустынному больничному коридору и думаю обо всех тех страданиях и муках, которые люди терпели в этом доме боли. На душе тяжело, кажется, от самих стен веет холодом. Взамен этого старого здания построили новое, в Малой Франции, а это крыло закрывают. Здесь даже лампы какие-то тусклые, и когда я поднимаюсь по лестнице, ступеньки громко скрипят у меня под ногами, и я вдруг понимаю, что мне страшно. Я боюсь, что он вышел из комы, пришел в сознание.

Захожу в палату реанимации — на душе сразу же отлегло. В палате лежат шесть человек, пятеро стариков, которые кажутся совершенно обдолбанными, и Франко — в коме. Весь такой неподвижный, кожа — как воск, как будто он уже умер. На нем нет респиратора, значит, он дышит сам, но это как-то незаметно. К нему подсоединены три трубки. Две вроде как входящие, для физраствора и крови, и одна, чтобы отводить мочу. Я — его единственный посетитель. Сажусь рядом с ним.

— Pauvre, pauvre Francoise, — говорю я неподвижной фигуре, убранной в бинты и гипс. Где-то там. внутри всего этого — Бегби.

Он, блядь, безнадежен. Я смотрю его карту.

— Все довольно хреново, Френк. Сестра сказала: «Он очень плох, ему, чтобы выкарабкаться, нужна небывалая воля к жизни». А я ей ответил: «Френк — настоящий боец».

Я смотрю на этот прозрачный мешочек, из которого плазма течет по трубке прямо Бегби в вену. Как же я раньше-то не догадался. Надо было нассать в бутылку из-под молока и подсоединить ее к этой трубке. Вместо этого я беру маркер и пишу у него на гипсе в стиле граффити, продолжая говорить:

— Он опять меня сделал, Френк. Я снова все проебал, забыл важный урок: никогда не возвращайся. Двигайся только вперед. Надо двигаться только вперед, или закончишь как… ну, вот как ты, Френк. Знаешь, как я безумно рад, что ты теперь вот такой, Франко. Всегда приятно осознавать, что есть кто-то, какой-нить печальный уебок, которому хуже, чем тебе, — улыбаюсь я, любуясь плодами своего труда:

ПИДОР ГНОЙНЫЙ

— Помнишь, как мы с тобой познакомились, Френк, когда ты впервые со мной заговорил? Я помню. Я тихо-мирно играл в футбол на Линке с Томми и еще там с ребятами из микрорайона. Потом заявились вы. Ну, ты там был, Рент и Урод. Мы тогда еще в младших классах учились. Это было на выходных после того, как «Ювентус» побил «Хибсов» 4:2 на Истер-роуд. Альтафани сделал хеттрик [21] на чужом поле. Ты подошел ко мне и спросил, уж не итальяшка ли я. Я ответил, что я шотландец. И тут Томми, честно пытаясь помочь, говорит: «У него только мама итальянка, да, Саймон?»

Ты схватил меня за волосы и намотал их на руку, сказал что-то типа «по шотландским правилам, блядь» и «вот что мы делаем с маленькими ублюдками-макаронниками», потащил меня за собой по улице, крича мне в лицо «обосрались на войне», и все в таком духе. Я пытался вопить, что я за «Хибсов», я за них всегда болею, как я с ума сходил, когда Стэнтон вывел нас вперед 2:1. Но все было бесполезно, мне пришлось терпеть твои тупые, хулиганские выходки до тех пор, пока тебе не стало скучно и ты не выбрал себе другую жертву. А ты помнишь, кто тебя тогда подзуживал, поощрял тебя быть таким нехорошим ублюдком, и жестокость сверкала в его глазах? Ага, улыбочка мудака Рентона была шириной с док Виктории.

Но Франко просто лежит, его кривой рот крепко сжат.

вернуться

20

Имеется в виду британский сериал «Улица Коронации» (Coronation Street), рассказывающий об обитателях вымышленного района Уэзэр-фидц в Манчестере и занесенный в Книгу рекордов Гиннесса как самая длинная мыльная опера. Ее начали показывать по телевидению с 1960 года и показывают до сих пор — по меньшей мере две серии в неделю. — Примеч. пер.

124
{"b":"28797","o":1}