ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Я то ли переоценила, то ли недооценила Колина. Он звонил даже не раз. Би-бип.

— Никки, позвони мне. Это глупо.

— Ну здравствуй, глупо, — говорю я в направлении телефона, — это Никки.

Это было бы смешно, если бы не было так грустно. Би-бип.

— Никки, прости меня. Я потерял голову. Ты мне действительно небезразлична, правда. Я это тебе и пытался втолковать. Приходи завтра ко мне на работу. Ну же, Ник.

Би-бип.

— Никки, нельзя, чтобы все так закончилось. Давай пообедаем завтра в учительском клубе. Тебе же там нравилось. Ну давай. Позвони мне на работу.

Большинство девушек с возрастом превращается в женщин, но мужики навсегда остаются мальчишками. Вот почему я всегда им завидовала — из-за этой чудесной способности всю жизнь барахтаться в глупости и незрелости, чему я всегда старалась подражать. Но это бывает весьма утомительно, когда постоянно направлено на тебя.

3. Афера № 18733

Окраина Сохо, жопень еще та; узкие мрачные улочки, запах дешевых духов, кипящего масла, застарелого перегара и перегнившего мусора из разорванных черных мешков, которые здесь, видимо, не убирают принципиально. Сумерки, мелкий дождь, вспышки неона, унылая вялотекущая жизнь, пустые и смутные обещания непомерного кайфа.

Изредка где-то мелькают посредники этих возвышенных удовольствий, какая-нибудь образина с квадратной челюстью, выбритой наголо черепушкой, в дорогом строгом костюме, в дверях злачного заведения, или поистаскавшийся дилер, явно плотно сидящий на кокаине, с болезненно желтым лицом в отсветах голой лампочки на мрачной лестнице — пристально изучает лица усталых скучающих завсегдатаев, потенциальных клиентов, нервных туристов и пьяных юнцов и девиц с глумливой усмешкой на рожах.

Но лично я чувствую себя здесь как дома. Прохожу — весь из себя гордый и важный, морда кирпичом — мимо крепкого парня на входе в клуб. Мой знакомый, кстати сказать. Полы его дорогого пальто хлопают на ветру. Для меня это — как знак, что я прошел долгий путь из сауны в Лейте, где я работал вроде как сводником-сутенером и подбирал персонал из девиц-наркоманок, которые трахались за дозу.

Генри Автобус — Автобус это его кликуха — кивает мне:

— Какие люди. Чего не здороваешься?

Я улыбаюсь и стараюсь не раздувать ноздри. Они у меня раздуваются непроизвольно, всегда, когда мне приходится сталкиваться с безмозглыми накачанными олигофренами. Но при всей своей тупости они чувствуют, когда ты относишься к ним свысока, и напрягаются жутко. А напрягать их не стоит — эти парни тебе нужны. Так что я изображаю улыбку, пытаясь не морщиться.

— Привет, Генри. Прости, я сегодня слегка торможу. Генри мрачно кивает, и мы немного болтаем о том о сем, и я вижу, как он таращится мне через плечо, как будто у меня за спиной что-то происходит. Взгляд холодный и хищный.

— А Колвил сегодня здесь?

— А, этот мудак, — говорит Генри. — Нет, слава Богу. — Мы оба страстно и ревностно ненавидим нашего босса. Я думаю о жене Мэта Колвила, пока болтаю с Генри. Пока кот гуляет… Надо бы привести сюда Таню и заняться делом. Я звоню ей на мобилу, но сюрприз… сюрприз… абонент временно недоступен. Ну да, когда сидишь и на герыче, и на крэке, трудно запомнить, что надо платить за мобилу. Стало быть, не судьбец, и меня начинает корежить, как всегда, когда я обламываюсь из-за чужого распиздяйства.

Но когда в офисе нет Колвила и есть Дьюри — жизнь прекрасна. Марко и Ленни сегодня тоже на месте, оба грамотные разводилы. Так что моя роль чисто декоративная. Я сижу у правой стороны стойки, типа руковожу, задницу отрываю только для того, чтобы обслужить бандюков или если в заведение войдет вполне себе секси-киска или какая-нибудь местная знаменитость, каковой следует оказать уважение. Закончив смену, я захожу в магазин Рэндольфа и беру целую стопку кассет гейс-кой порнушки, которая станет моим анонимным подарком одному старому другу. Потом заруливаю в бар на предмет пива. Я всегда быстренько сваливаю из клуба, когда смена заканчивается, — это как принять хорошую ванну, в переносном, конечно, смысле. Это бар — типа Икеи, монумент банальности и отсутствию всяческого воображения. Это Сохо, но подобную безликость теперь можно встретить везде.

Я немного устал, но все равно удивительно, что мне так скоро дает по шарам. Я думал, что я покрепче. Опять начинаю ощущать себя глупым и слабым. И еще этот Крокси, совсем меня задолбал. Когда он рядом, я себя чувствую так, словно меня целенаправленно травят химией. Совершенно никчемный мудила, они все совершенно никчемные. Эта маленькая сучка Таня, которая предпочла зависать на Кингз-Кросс, когда я предлагал пойти в клуб и развести там каких-нибудь богатеньких кретинов. Да, я себя чувствую слабым. Чем старше становишься, тем большей роскошью становится эта слабость.

Но ладно, хватит грузиться. Я хорошо отработал смену и сейчас сижу в баре в Сохо с живенькой милой девицей в костюмчике по имени Рэйчел. Она работает в рекламной конторе, и у нее только что закончилась важная презентация, которая прошла хорошо, так что Рэйчел, понятное дело, уже не совсем в кондиции, потому что презентация прошла нормально, и она постоянно твердит «О черт». Я поймал ее взгляд в баре, обмен улыбками и комплиментами состоялся, что называется, честь по чести, и я забрал ее из пьяной компании. Жалко только, в моей квартире в Айлингтоне сейчас ремонт, и мне пришлось остановиться у друга — в жутком клоповнике. Спасибо, Господи, что сейчас на мне костюм от Армани; отдал за него жуткие деньги, но он того стоит. Я предлагаю поехать к ней в Кэмден, но она говорит:

— О черт, у моей соседки сегодня какое-то сборище.

Так что мне ничего другого не остается, и я скрепя сердце называю адрес в восточном районе водителю мини-такси. Парень хотя бы не кочевряжится и везет, куда сказано. А то эти кретины-таксисты обычно туда не ездят, а если и соглашаются ехать, то смотрят на тебя, как злоебучие работники из социальной службы — и все это за счастье стрясти с тебя двадцатник за какие-то пять-шесть миль. Даже арабы и турки, и те не везут меньше чем за пятнадцать фунтов.

Исподлобья поглядываю на эту самую Рэйчел, расчетливо заполняя паузы в разговоре. А эти паузы говорят о том, что она все больше и больше разочаровывается — с каждым кварталом, который мы проезжаем. И все-таки она довольно разговорчива, и, борясь с похмельными последствиями уик-энда, я вдруг понимаю, что мне трудновато поддерживать разговор. Кроме того, когда первое усилие сделано и ты знаешь, что все уже на мази, накатывает эдакая апатия. Ты уже поймал свою рыбку, вы с ней остались наедине, и к чему теперь эти условности… они только в напряг… Ты заводишь какой-то пустой разговор и съезжаешь на шуточки Бенни Хилла. И теперь самое трудное — это слушать, но это и самое важное. Это важно, потому что я вижу, что ей хочется притвориться, что во всем этом есть некий шик, что это (хотя бы в потенциале) больше, чем просто перепихон, больше, чем просто животная похоть. А на самом деле мне хочется ей сказать: «Заткнись, сука, и снимай быстро свое шмотье. Мы с тобой больше не увидимся никогда, и если наши дорожки все-таки пересекутся, мы прикроем свое смущение безразличной гримасой. И я с отвращением буду думать о звуках, которые ты издавала, когда я тебя ебал, и о сожалении у тебя на лице на следующий день. Но зато ты запомнишь меня надолго, потому что хорошее забывается быстро, а плохое запоминается».

Но я, разумеется, ничего этого не скажу, и вот мы уже поднимаемся вверх по лестнице в мой клоповник, я извиняюсь за бардак и выражаю искреннее сожаление, что все, что я могу предложить ей выпить, — это бренди, а когда она спрашивает, отвечаю:

— Да, Рэйчел, настоящий эдинбургский. — Я несказанно счастлив, что у меня нашлась нераспечатанная коробка настоящих стаканов для бренди.

— Ой, здесь так мило. Я однажды была в Эдинбурге, на Фестивале, пару лет назад. Мы тогда здорово повеселились, — сообщает она мне и рассматривает коробки с кассетами.

5
{"b":"28797","o":1}