1
2
3
...
50
51
52
53

На кухне возле плиты толпилось человек десять. Половина из них стояли с кастрюлями и чайниками в руках, чтобы не прозевать, когда освободится место. Тут же играли в «пятнашки» дети.

— Это семейное общежитие? — спросил Валентин.

— Всякое, — ответили ему, — для всех, кому не повезло.

Действительно, в иных комнатах вместе жили одиночки и семейные. Воспитатель на воскресенье уехал в деревню к теще. Газет не выписывают. В красном уголке живут две семьи.

До вечера выслушивал Валентин разные горькие истории людей, попавших в общежитие, за которым никто не смотрит.

Потом он отправился в клуб. Самым шумным местом здесь был буфет. Отсюда изрядно выпившие парни шли в кино или на танцы.

Материала было собрано не на одну статью, но точных выводов Валентин не делал.

Утром Синегов встретил его недружелюбно:

— Замучаете вы меня. Все еще не разобрались? — спросил он. — Недоверчивый вы.

— Доверчивые часто ошибаются.

— А что тут ошибаться? Дело ясное.

— Я вчера был в шестом общежитии… — начал рассказывать Валентин, но Синегов перебил:

— Эх, сгорело бы оно, что ли! Пятно! Позор!

— Неужели ничего нельзя сделать?

— Ребенок вы! — бросил Синегов. — Вот вы часто нас, комсомольских работников, ругаете. В газетах. Правильно. А ведь, если разобраться, то в половине своих грехов мы не виноваты. Вот это общежитие к примеру. У нас ведь прав никаких нет. С нас только спрашивают. А чего мы можем сделать? Ничего. Сто раз жаловались, тыщу бумаг написали, а толку?.. Через пять лет, говорят, общежитие новое строить начнут.

Синегов был взволнован, видимо, общежитие испортило ему немало крови.

— Я из-за этого стола встать не могу! — вдруг крикнул он. — В горком сегодня сводку о кроссе надо представить, в обком справку о рационализаторах. На носу смотр художественной самодеятельности, с физкультурой у нас плохо, надо актив проводить. В горком партии сводку требуют о помощи селу. А у меня две руки! Вот! Больше нет!

Синегов сбросил со стола на диван подшивки газет, передвинул телефон и немного успокоился.

— А тут еще Кошелев. И ему подобные. Понастроили пивных на каждом шагу…

— Я согласен с вами. Но мне важен не сам факт, важно не просто наказать Кошелева. Нашей газете необходимо знать, почему передовой шахтер превратился в пьяницу.

— Не умеет себя держать, вот и потянуло к стоечке. Его все продавцы знают, даже в долг дают, можете проверить. Его и девушка бросила. Стыдно стало за такого кавалера. И чего вы копаетесь?

Надо было разыскать эту самую девушку — Марусю Егорову, которая считалась невестой Василия и уехала от него на другую шахту.

Валентин сел на попутную машину. Шофер оказался разговорчивым и всю дорогу рассказывал о Кошелеве, которого хорошо знал. Он уверял, что Вася — парень ничего, только зря его передовиком сделали.

— Как это сделали?

— А вот так. Должен на каждой шахте передовик быть? — иронически спросил шофер. — Должен. А если нет? Берут более или менее подходящего, создают условия, и он всех обгоняет. Тут тебе и слава, тут тебе и почет. А чего в нем передового? А сорвался парень — заели. У нашего Синегова две заботы: взносы собирать да накачки давать. Чуть оплошаешь, до того навоспитывает, что волком взвоешь.

Марусю Валентин разыскал лишь к вечеру. В комнате общежития, где все было отутюжено, отглажено, вымыто, где на стенах висели портреты кумиров девичьих сердец — Кадочников, Лемешев, Бернес — и коврики с полнотелыми русалками, царила суматоха. Кто-то вслух зубрил алгебру, кто-то заводил патефон, кто-то на кого-то кричал, а громче всех издавал звуки репродуктор.

В коридор вышла высокая, статная девушка, розовощекая, с черными косами до пояса. Про таких говорят: кровь с молоком, красоты нет, а залюбуешься.

— Сплетни, — равнодушно ответила она, играя косой. — Не из-за него я уехала. Была нужда. Ой за мной и не ухаживал. Мало ли что болтают. Языки-то ведь не привяжешь.

Ее равнодушие показалось Валентину напускным.

— А почему он пить стал? — спросил Валентин строго.

— У него спросите, — Маруся перекинула косу через плечо, взяла другую. — Я тут ни при чем.

— Я не верю, — Валентин улыбнулся, догадавшись, что Маруся боится его. — Вы знаете, зачем я с вами разговариваю?

— Чтоб потом описать все, — дрожащим голосом проговорила Маруся. — А что про меня писать, если я непричастная.

Из комнаты в коридор выглядывали любопытные девичьи физиономии, раздавалось хихиканье. Маруся еще больше смутилась и пробормотала:

— Синегов велел воздействовать на него. Смешно.

— Вот что, — остановил ее Валентин, — даю вам честное слово, что о вас я писать не буду.

— А об нем?

Валентин замялся.

— Не надо, — умоляюще протянула Маруся. — Он напуганный. Синегов ему говорил, что в газете статью большую напечатают. Вася снова и начал.

— Значит, он бросал пить?

— Сколь раз!.. Жизнь у него неудачная.

— А вы с ним почему поссорились?

— Мы не ссорились, — возмущенно поправила Маруся. — Тут… Неловко говорить, но полюбил он меня, не знаю, за что. А я к нему равнодушная. Ну, не виноватая я, если… А все на меня напустились: воздействуй да воздействуй, Я и попробовала… Он и выгнал меня. «И ты туда же», — сказал. Я здесь нормировщицей устроилась. А дураки сплетню пустили, будто я Васи застыдилась.

— Словом, в трудную минуту вы его и бросили?

— Получилось так.

— Когда с ним увидитесь?

— Не знаю… Выгонит он меня…

— Не выгонит. Привет ему передать?

Обратно Валентин шел пешком. Факты накапливались, думал он, а ответа по-прежнему не было. У него была надежда, что в воскресный вечер он застанет Василия трезвым, но это была робкая надежда. Он постучал в дверь тихо.

Василий сидел без огня и как будто даже обрадовался приходу Валентина; зажег свет, включил плитку.

— Тебе привет от Маруси, — словно между прочим сказал Валентин, — ждет, когда ты ее навестишь.

— Чего? — оторопело спросил Василий, и лицо его неожиданно стало ласковым. — От Маруси? Да ну?

— Ставь чайник. Хорошая девушка, умная, сразу все поняла, не то что ты.

— Сравнили! Маруся, она, конечно, не я… Ругала меня?

— Хвалила…

Теперь Валентину оставалось только ждать. Он наблюдал, как Василий накрывает на стол, и не выдержал:

— Разве так чай заваривают?.. Хлеб надо тоньше резать. Сыру много не режь — не съедим, засохнет. Надо тебе шкафчик какой-нибудь смастерить для продуктов.

Хозяин беспрекословно подчинялся гостю. Валентин снял пиджак и стал пить чай стакан за стаканом. Василий заговорил сам:

— Я вот сидел и ждал, когда ты спросишь: а что же ты, Вася, в воскресенье и трезвый? Недавно в магазин ходил, так каждый встречный и поперечный спрашивал… Я почему пью? Да делать мне нечего, все мои дружки пьют. Все пьют, всем делать нечего… Передовиком я одно время был. Смешно. В газете меня описали, с портретом. Грамоты дали. На собраниях вызывали и везде говорили, что я, мол, передовик. А какой я передовик? И никто не посмотрел, как у меня внутри, на что я годен. Сейчас, говорят, пьяницей стал, и опять никто в душу не заглянет. Наплевать, мол. Надо было — передовика из меня сделали, пьяница получился — заклевали… Очень мне хочется человеком стать, а не получается… Уму-разуму никто не учит. А все эти выговоры — есть они, нет их — ерунда. И не во мне дело. Не я один пью.

— Рассуждаешь ты правильно, — сказал Валентин, — все понимаешь… А что ж сам себя не слушаешься?

— А я вроде молодого инженера. Теоретически все разумею, а на практике — нет. Беда-то в том, что такие, как я, ни в какую графу для отчета не подходят. Прикажи сейчас нашему Синегову представить отчет, скольких комсомольцев комитет отучил от пьянки, Синегов лоб разобьет, а отчеты сделает. Но уж если с него сводку в горком не требуют, он не пошевелится, хоть умри… А я злой стал. Я и выговора получал, и приказы про себя читал, а все думал: ну хоть единая душа обо мне, человеке, спросит? Не дождался. Я виноват, я знаю. Но ведь таких дураков, как я, много…

51
{"b":"303","o":1}