ЛитМир - Электронная Библиотека

Я достаточно понаметался въ обхожденіи съ горцами, чтобы знать, что по этикету ихъ гостепріимства позволительно внести чужому человѣку въ хозяйское меню, что — нѣтъ. Поэтому въ вопросъ о баранѣ я и мѣшаться не сталъ, но, когда Димитри выѣхалъ изъ Сіона, спросилъ себѣ другую лошадь и потихоньку съѣздилъ въ духанъ, на полъ-дорогѣ отъ Казбека, откуда и привезъ бурдюкъ вина — свою долю въ предстоящемъ пиршествѣ.

Поили и кормили всю деревню, — по крайней мѣрѣ, всѣхъ, кто не заночевалъ на ахалцихской косьбѣ. Веселились и мужчины, и женщины: грузинки — а въ особенности горянки — не дики и не чуждаются мужского общества, тѣмъ болѣе, что, благодаря истинно-рыцарскимъ нравамъ патріархальныхъ горныхъ захолустій, онѣ въ этомъ обществѣ настоящія царицы. Пали сумерки. Угасшій дневной свѣтъ мы замѣнили кострами. Духъ кизяка отравлялъ нѣсколько обоняніе, но — «маленькія непріятности не должны мѣшать большому удовольствію» — сказалъ философъ. И долго еще у красныхъ огоньковъ хлопали ладони въ тактъ лезгинкѣ — медленной горной лезгинкѣ, съ дробной выступью и бараньимъ топотомъ носковъ, долго раздавались пѣсни, похожія на завыванія, и завыванія, похожія на пѣсни. Староста и Димитри переводили мнѣ, чего я не понималъ самъ. Одна пѣсня удивила меня своей отвлеченностью. Къ сожалѣнію, я потерялъ ея дословный прозаическій переводъ, а въ стихотворномъ, который я попытался сдѣлать впослѣдствіи, въ Тифлисѣ, мнѣ пришлось все-таки немножко «модернировать» подлинникъ. Тѣмъ не менѣе, я предлагаю этотъ текстъ читателю: общее понятіе объ оригинальной, въ особенности для полудикаго грузина, пѣснѣ онъ получитъ. Тема — тоска по родинѣ горца, попавшаго на югъ, въ счастливые сады Персіи:

Здѣсь звѣзды ласковыя свѣтятъ,
Не умираетъ здѣсь весна,
Здѣсь — полюби: тебѣ отвѣтятъ!
Здѣсь — царство солнца и вина!
Здѣсь блещутъ молніями очи,
Полуприкрытыя чадрой…
Здѣсь многопѣсенныя ночи
Проходятъ дивной чередой.
Но дѣвъ прекрасныхъ Гюлистана
Не веселитъ меня напѣвъ:
Мнѣ снится горный край тумана,
Потока плачъ, метели гнѣвъ…
Сквозь пѣсни юга — звуки рая —
Иныя пѣсни слышны мнѣ:
Ихъ пѣла женщина другая
Тамъ, въ этой дикой сторонѣ.
О, сколько въ нихъ тоски и муки —
Что въ чашу яду налито…
Не позабыть мнѣ эти звуки,
Не промѣнять ихъ ни на что!…

Полночь, подсказанная появленіемъ Большой Медвѣдицы надъ предгорьемъ Казбека, развела насъ по саклямъ. Я ночевалъ у Димитри… Не спалось. Душно было и вонюче. Отъ храпа добраго десятка обитателей этого тѣснаго пріюта, можно было сойти съ ума… Я выбрался изъ сакли и до разсвѣта просидѣлъ на крышѣ сакли, начинавшейся ярусомъ ниже, почти отъ самаго нашего порога, выжидая, когда позолотятся гребни убѣгающихъ вдаль отъ Сіона хребтовъ. Верхушка Сіона стала розовая… Утро пришло въ горы. Оселъ гдѣ-то далеко, въ ущельи, привѣтствовалъ новорожденный день оглушительнымъ крикомъ…

Часомъ позже, я — освѣженный послѣ безсонной ночи и вчерашней пирушки мискою мацони (кислое молоко) — уже бодро шагалъ въ Коби. Солнце пекло, кузнечики трещали. Вѣтеръ изъ ущелій дулъ порывистый, но теплый: точно неуклюжая ласка слишкомъ сильнаго человѣка. Впереди грозно хмурились подъ шапками сизыхъ тучъ горы Цихэ, какъ зовутъ ихъ грузины: башни-горы главнаго хребта… Весело и хорошо становилось. Въ душу просился восторгъ, умъ охватывало очарованіе пустыни — то настроеніе, какимъ полонъ былъ поэтъ-странникъ, когда хотѣлось ему благословить отъ полноты сердечной:

   И одинокую тропинку,
   По коей нищій я бреду,
   И въ полѣ каждую былинку,
   И въ небѣ каждую звѣзду!…

1907

2
{"b":"303758","o":1}