ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Что-то только передало телевидение о Рыжкове — подал в отставку? Упаси Боже, если застрелился! Скорее всего, первое. Но к этому шло. Будет новое правительство! Какое место в новом кабинете займет Губенко? Он послезавтра летит в Москву. Хоть бы успел мне машину продать по ценам нынешним. Вот ведь о чем думаю я перед ответственнейшим спектаклем, который принесет очередную пачку долларов Любимову. «И потом поймите: ни моя жена, ни Петя не хотят жить в Союзе». Это мы давно поняли! Почему вы и остались. Ларчик ваш мы открыли давно, не надо только думать, что вам удалось запудрить мозги всем.

На предложение «подписи первого лица» Николай сказал Глаголину, что в Бутырке места хватит. Человеку, не компетентному в финансовых дисциплинах, они такое подсунут... а он будет отвечать.

20 сентября 1990 г. Четверг

У Тамары день рождения, ей сорок три года! Милая моя Тамара Владимировна! Я счастлив, что встретил тебя, поверь мне... У нас было много золотых и замечательных, счастливых дней, свидетельство тому — наш добряк Сережа. Я поздравляю тебя! Я сбегал к Николаю, благо его еще не отвезли в аэропорт, и попросил его дозвониться до тебя. Хорошая моя, все время вертится на языке «не пей!», но я скажу: «Будь здорова и счастлива!» Министр живет в таком же номере, как и я, он достаточно неуютен. Вчерашним спектаклем — он у меня все еще сидит в душе и печенках — я действительно горд. Но я был бы еще более горд, если бы это случилось, скажем, в Барнауле, или Иркутске, или Красноярске. Россия не знает, что такое «Таганка». Я был в форме, хотя голосок трескался и глухо иногда отвечал, но я лихо прыгал через кресла, кувыркался и наломался от пуза, в смысле физическом! Так что к вечеру тело ныло и болело во всех местах, будто сквозь строй прогнали.

Демидова: «Если Рыжков уйдет в отставку, Министерства культуры СССР не будет...»

Я не дописал фразу вчера, пришла Жукова. И странно, отчего Любимов так о Соломине отзывается. «И этот новый министр Соломин... это такая... как Ельцин проглядел?.. У него же в аппарате есть приличные люди... но этот министр...» А я-то дозвонился 12-го до Виталия, попросил у него телефон брата, рвался его поздравить, но не дозвонился — занято постоянно было... С Ежи мы хотели телеграмму дать. Чем Соломин нехорош Любимову? Антисемит? Плохой артист? Неправда! А в общем-то, как бы мы ни прыгали, а он наш непосредственный министр и что-то надо будет решать через него в любом случае.

21 сентября 1990 г. Пятница

А пока... на ближайшее время ожидание всеобщего собрания, где будет, очевидно, представлен нам новый и. о. директора — Борис Глаголин, вышедший из КПСС и тем самым (но не только, конечно) получивший расположение шефа. Потом... социалистический путь в театре мы прошли... Мы не верим в ассоциацию, в «Конвент»... мы не верим, потому что не знаем... мы хотим р-раз — и в дамки. А почему бы не поверить и попытаться осознать, вникнуть, потерпеть... но и — это главное! — потрудиться. Характер (мысль старая, но очевидная) шефа мы не изменим. Он все равно будет ругать СССР... систему, это его конек. Наша задача шкурная, как можно больше, пока он жив, выжать и из его таланта, и из его имени, то бишь марки фирмы «Таганка — Любимов, Любимов — Таганка» — близнецы-братья.

Ну что, побазарили насчет ассоциации. Дело, безусловно, темное. Рабочий класс обижен и, мне кажется, весьма справедливо. Но они хотят или даже требуют уравнять или почти уравнять их с актерами. Нет, они обижены еще и нравственно. Ассоциация материально их никак не заинтересовала, деньги вышли те же.

Ю. П.:

— Вы почувствовали, что, если бы не ассоциация, спектакль не был бы выпущен, вы почувствовали, что работа шла по-другому?

— Почувствовали.

И тут я встрял:

— Что вы почувствовали? Что работали в выходные дни? Так мы и без ассоциации от 10 до 16, когда надо и без выходных и за гораздо меньшую зарплату... потому что было товарищество. Ведь это гениально подмечено у Эрдмана в «Летучей мыши»: согласна играть самую большую роль за самую маленькую зарплату. Ведь это же природа актера. Я почувствовал ассоциацию только в конверте.

Бортник:

— А я и это не почувствовал.

Любимов 22-го отвалит из Берлина. 23-го у него первая репетиция, и он должен же отдохнуть и с мыслями собраться. Значит, важно выиграть сегодня. «Ты мне скажи, они-то будут считать или нет?» Без конца и края один и тот же у смирняги разговор.

Антонина! Сестра моя! Я вспоминал тебя на сцене, как умирала ты, как уходила из жизни, а жизнь из тебя, как ты села на кухне и поняла, что самой тебе до кровати не дойти... Нет, ты не позвала мать, она сама почуяла... нет, ты не упала, ты просто села и поняла, очевидно, что вот и смерть! Господи, приюти мою сестру! Я вспоминаю тобой и всей родней любимого повесившегося Сашу. Господи! Да как же вас жизнь ударила! Простите меня, Тоня и Саша, но вы были со мной на сцене и — вот беда! — мертвые давали силу «Живому».

22 сентября 1990 г. Суббота. «Гамбург», № 706

«Хорошо играл... хорошо играл финал», — сказал на поклонах шеф. Спасибо тебе, шеф. И жалко мне тебя. Но ты любишь сына, это судьбы подарок тебе, к «закату солнца»... Только не ври, что гастроли в США или Японии нужны только нам. Мне, например, они на... не нужны, они в первую очередь нужны тебе. Ты же от ассоциации огромные купоны стрижешь за свои старые работы. И на здоровье! Ты заслужил это, а так как ты в некотором смысле (денег) стал западным работником...

Ельцин попал в автомобильную катастрофу, увезен в больницу. Что же это творится? Четвертое нападение. Хоть бы все обошлось. Спаси его и помилуй, Господи! Опять не принята экономическая программа, теперь не собрали кворум. Нельзя голосовать, ...твою мать. Скорей бы домой. Что там с Тамарой, с Сережей? Тревожные дни все еще идут.

«Хорошо играл... легко, хорошо», — сказали шеф и Глаголин. На сцене, на поклонах, мы спели шефу «С нашим атаманом не приходится тужить». Шеф был тронут. Просил меня организовать небольшую группу для ресторана. «Попойте, кормят все-таки». Спектакль принимали по реакциям... хохот, аплодисменты... русская публика, что ли... все довольны. Голос у меня звучал почему-то лучше, чем вчера, а это у меня шестой спектакль, с возрастающими нагрузками. Нет, шеф. И русский артист бывает выносливым, все зависит от квалификации, а не от того, что один крестьянин, другой лорд.

23 сентября 1990 г. Воскресенье — отдай Богу

Последние часы мы в Западном Берлине, последние даже дни. Третьего октября воссоединение — и не будет ни Западного, ни Восточного. Пока я вроде не заболел, голос, слава Богу, не сорвал. Светит мне в окно солнце и аккумулирует меня энергией, женщины мне пока не снятся, организм, парализованный лекарствами, с трудом справляется с ними к вечеру. Хорошая зарядка, только сегодня стояние на голове по времени достигло московского, когда месячник и лучшая форма. Хотел я себе сегодня разгрузочный день устроить, но соблазняет меня идея меда с кофе. И собираться в казармы. Накануне, когда был прощальный гешефт в театре, устроенный этой старой дамой, прощались военные коменданты Западного Берлина, американцы, англичане, французы... Здорово и трогательно. Третьего октября они покинут Западный Берлин. А мы враскорячку, как сказала Валерия.

30 сентября 1990 г. Воскресенье

Любимов: «Что ты с собой делаешь? Ты себя не жалеешь, но детей своих пожалей, ведь у тебя же дети!»

Я тоскую и плачу. Николай мне выговор сделал — не мог дозвониться до Тамары, взял мой паспорт, что-то оформил. «К Чернецову сразу по приезде». Господи! Вот беда-то. Ничего я не купил. Опять как в Иерусалиме. Любимов в благодушии, по-моему, эта ассоциация только ему нужна, и он просто грабит. Ладно, пойду пошатаюсь. Господи, уповаю на тебя!

61
{"b":"30757","o":1}