ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Любимов:

— Мы будем с ним говорить. А в какой компании он собирается говорить со мной? В компании с Пуго, Язовым. И как ему не стыдно разговаривать со мной через орган, посредством органа ЦК?!

«Известно, что каждое поколение исправляет ошибки предшествующего. Рьяно отыскивает их, много говорит о них и, в лучшем случае, в исправлении их ищет панацею от своих ошибок и от зол в будущем. Конкретно я хочу попробовать исправить ошибку моего отца, принимавшего активное участие в борьбе с религией, верой у нас на Алтае, разрушая церкви и храмы, преследуя или насмехаясь над верующими, выбрасывая и сжигая иконы, разворовывая в пользу казны церковную утварь. А еще конкретнее — я хочу построить церковь в родном своем селе Быстрый Исток. Я понимаю, что вопрос не одного дня и даже года, я понимаю, что одному человеку и даже одному, хотя и большому, поселку такая задача не под силу, но дело пока, как принято нынче говорить, в „принципе“. Во-первых, мне известно, что в Быстром Истоке много верующих, гораздо больше, чем того требует формальная регистрация общины. Во-вторых, это районный центр, объединяющий немалое количество сел и деревень, а стало быть, и верующих. В-третьих, что, может быть, самое важное, это требование времени. Именно требование, а не мода. Необходимость церкви в Быстром Истоке не требует доказательств. Она самоочевидна. Хотя и на эту тему можно поговорить, но только грамотно и уважительно относясь к мнениям другим. Налицо все формальные причины для разрешения такового строительства есть, а внутренние побуждения и мотивы это опять же, как говорится, в рабочем порядке. Я не знаю, где и кто та инстанция, к которой с этой заботой я должен обратиться в первую голову, любя Вашу газету, я это делаю через нее, чтоб быть услышанным, а там, как Бог рассудит».

Губенко много сделал для театра, как и Эфрос. И я с Губенко и Любимовым в оценке роли Эфроса в судьбе театра не согласен. Для своей собственной судьбы, быть может, Эфрос принял роковое решение, вот тут ему Бог судья.

20 марта 1991 г. Среда, мой день

И день «Бориса». В Мадриде первый «Борис» и, говорят, с участием министра тоже состоится в среду.

Нет, я не вижу себя затворником, на монашеский подвиг я не гожусь — сильно испорчен... но жизнь смиренную, богоугодную я бы хотел начать, если на то будет святая воля Его.

Любимов:

— Приедет министр, вы сразу по-другому будете себя вести, потому что он министр для вас.

— Юрий Петрович...

— Да-да, надо снять вас скрытой камерой, чтоб вы посмотрели на свои лица, когда он появляется. Как гаркнет на всех...

— Да он кричал, когда и не был министром.

Это акция случайная. Я ничего не имею против нашего министра. Он в тяжелом положении, как и вся наша культура, как и все мы.

Мечтаю я и братьев, родных и двоюродных, привлечь, увлечь этим делом. Благо старший, Иван Сергеевич, в самом Быстром Истоке живет. Он хотя и коммунист, но в благом деле участие несомненно примет, потому что уважает веру других.

21 марта 1991 г. Четверг. Мадрид, отель, № 327

А почему я не должен хорошие слова о себе записывать, а только замечания шефа?

Любимов. Я понимаю, с каким нетерпением (в последнее время) шеф ждет встречи с нами, со своим театром. Как ему хочется поговорить, как ему хочется многое успеть нам сказать, ведь в наше отсутствие, вернее, в его неприсутствие, ему же некому слова сказать, в особенности о театральных делах, о делах актерских. У него это копится, копится... и вот мы приезжаем, и он разряжается на нас... на всех и на каждом.

Противоречия в труппе. А для меня эти поездки — благословение. Я привык к ним, в отеле — я дома.

22 марта 1991 г. Пятница

Вернулся из костела. Причастился. Падре странно посмотрел на меня, я стоял на коленях на полу, мне не хватило места на кожаном валике, и было пошел от меня, но я быстро переместился на валик, и в глазах, очевидно, была такая тоска, что он сжалился и вложил мне в рот тонкий, круглый листик просвирки.

Надо же — двадцать восемь государств перечислено, куда можно позвонить по коду, и только наша великая держава не представлена в перечне.

На что Николай рассчитывал, стоя в подъезде ЦК, вытаскивая Любимова гостем в СССР?! Он же и в мыслях не мог держать министерский мандат. Сузим проблему — сыграть Годунова!! «Высоцкий» уже был восстановлен. Сыграть и уйти опять в кино, в надежде, что мастер опять примет театр. Каких Николай себе добивался венков?! Общественное мнение было на его стороне. Он добился. Он сделал невозможное. А в общем-то, если опять все сузить, в чем закавыка? Да в том, что «Чума» и «Самоубийца» не получились, не дали желанного успеха, взрыва. Старые, да, восстановленные. А дальше-то король оказался голый, и только потому, что все время спешил на Запад. А тут и новая политическая игра затеялась. И опять прав Николай, что «сейчас не время говорить обо всем». И Любимов боится, что могут сказать, когда будет время говорить.

Во-первых, во-вторых и в-третьих, никто его из страны не выгонял. А нынешний конфликт с министром культуры, членом КПСС, членом ЦК КПСС... Да он ему только на руку. Если бы его не было, он бы его выдумал, впрочем, ведь он его и выдумал. Ну, кто тебе не дает сейчас работать?! «Легче было с Демичевым...» Так это понятно, об этом по-умному-то молчать надо. Ведь в этих оговорках и обнаруживается все. Демичев закрывал продукцию — спектакли, значит, душил художника. Кто сейчас тебя душит? Губенко? Да Бог с вами! Работайте, ставьте спектакли или руководите театром, постановками. Вы же не являетесь на работу! И для этого отыскиваете разные причины. И при чем тут членство Николая в КПСС или его министерский портфель? Для другого режиссера — это находка, это фарт, это карта тузовая: ученик-министр, да к тому же играющий. Но нет. «А он, мятежный, просит бури...»

Скорее бы дали Госпремию, да и хрен бы с ними.

Да, никому мы тут не нужны. Но Любимов утро начал с поноса министра — интервью очередное. «Он начал со мной через газеты разговаривать, что ж, пожалуйста». Что он там нагородит в Мадриде?!

«До дна протравленных политикой времен». Это и к нам относится, вместе со всем достигнутым Любимов обкарнал нас и повернул в обездуховленность, заразил чумой общественных разговоров, интересов, мещанской конкретикой, суперреалистикой. «Неисследимо...»

Что за эти восемь лет сделано, чего мы достигли? Умер отец. Умерла Тоня. Начались перестройка и гласность. Господи! До чего же скучно жить на этом свете!

«Кроме дикого, нечеловеческого тщеславия, там нет ничего» — Филатов о дневниках. А я присматриваю себе взаправду нож и баллончик со слезоточивым газом. Наверняка будут на меня покушения или мордобитие. И я собираюсь обороняться. Глупо! Или сбежать в Быстрый Исток на год?! Боюсь за семью, за окна, за дачу. Куда-то прет фантазия от страха. А неприятности-то могут быть только от коллег, да нет, не утешай себя, Валерий, готовься. Раз уж решился — плюнь. А убьют — погром начнется тут же.

Неужели вся жизнь не удалась? Нет, не верю. Только бы получить от государства премию, то есть, получается, от Горбачева, что ли, против которого я?!

Идею пельменной надо выбросить, она мешает, она не развилась.

Я куплю себе оружие, чтобы обороняться от защитников Высоцкого — нож и пузырек с газом.

Нож я купил — 2812 песет. Дороже, чем ботинки. Весь почти гонорар Любимова. Но нож хороший, на веревочке — держитесь, гады!

Теперь я жалею, что роздал трости-стилеты редакторам, Дементьеву и Коротичу. С такой тростью мне бы ни один мститель не страшен был бы.

Говорят, лучше зажечь маленькую свечку, чем проклинать тьму. Это к Любимову и его ругани в адрес Губенко, Горбачева. Лучше бы спектакль поставил.

Я напишу, напишу. Я все расскажу про мою нелепую жизнь, а может, и лепую... кто знает?! Ведь со стороны я как будто абсолютный отличник, а что король голый, так этого ж никто не видит до поры, в первую очередь он сам.

71
{"b":"30757","o":1}