ЛитМир - Электронная Библиотека

Арлок помог установить в доме сложную систему внутренней связи, чтобы Джейн могла позвонить, если нуждалась в помощи или соскучилась. Провода тянулись по всем комнатам, вокруг картин, поверх дверных рам. Мы поставили телефонный аппарат и в гончарной мастерской, чтобы Розмари — когда Джейн окончательно обосновалась дома — могла работать с легким сердцем, зная, что ее в любую минуту могут вызвать.

Еще в больнице Джейн получила в подарок от одной из своих приятельниц горшок с цветущим перцем. Она сказала тогда, что ей хотелось бы иметь садик, выращенный ею самой. И мы посадили за окном в общей комнате, где Джейн могла их видеть, несколько огородных растений в мешочках с торфом. К перцу добавились помидоры и вьющиеся бобы. У Джейн снова был свой огород.

Розмари огорчалась, что ей приходится тратить столько времени на домашнюю работу, но хозяйство не могло идти само собой. Она понимала, что Виктору и Джейн нужно побыть вместе, а у нее с дочерью все было выяснено. Однако взаимопонимание между людьми никогда не бывает таким полным, как бы хотелось. И если к тому же и времени остается мало, бывает отчаянно жаль каждой напрасно потраченной минуты. А никто из нас не знал, как мало осталось у Джейн времени.

Глава 8

Кроме физических болей, Джейн мучила неотвязная мысль, которую первым заподозрил Ричард и помог сестре высказать ее. Джейн до сих пор не могла забыть своей обиды и гнева на отца за слова, сказанные ей более десяти лет назад, когда она еще была ребенком. Ричард уговаривал ее объясниться с отцом, однако она опасалась, затронув этот вопрос, вызвать в нем чувство вины. А ей меньше всего хотелось оставить его с этим чувством после своей смерти. Ее любовь к отцу заставляла подавлять в себе эти горькие, болезненные воспоминания, но Ричард понимал, как нужно ей душевное равновесие.

«Моя задача, — писал он Джоан, — попытаться побудить их честно, откровенно поговорить друг с другом. Это может оказаться невыполнимым. Я не могу позволить себе так рисковать».

Тем не менее сын все же заговорил об этом с отцом — сначала деликатно, готовый отступить при первом же намеке на сопротивление. Тот очень охотно согласился объясниться с Джейн по поводу их былых расхождений во взглядах. Он не чувствовал за собой никакой вины, которой, как думал Ричард, он вроде бы терзался. Между ним и Джейн были явные разногласия, но он всегда старался быть к ней справедливым.

— Ты, может, слишком начитался Фрейда, однако я не сделал ничего такого, что заставляло бы меня чувствовать себя виноватым, поэтому я им себя и не чувствую, — сказал отец.

— Бред собачий, — взорвался Ричард, а затем, уже мягче, добавил: — Папа, люди всегда чувствуют за собой вину по отношению к близким.

Вмешательство Ричарда подействовало. Виктор признал, что и вправду настала пора прояснить прошлые разногласия. Под влиянием этой беседы он решился подвергнуть свои воспоминания — и свою совесть — проверке. Когда Джейн было пятнадцать лет, он взял ее с собой в кругосветное путешествие. Они прилетели из Токио в Сан-Франциско, осмотрели достопримечательности города и собирались в Вашингтон. В аэропорту физическая усталость Джейн привела к одному из ее приступов «отсутствия». Вначале она погрузилась в молчание, которое он расценил как проявление знакомых симптомов. Попытка разговорить ее, втянув в приготовления к отъезду и задавая вопросы, на которые она была вынуждена отвечать, не увенчалась успехом. Она стала раздраженно-неприступной: едва что-то мычала ему в ответ и демонстративно отворачивалась, словно стараясь привлечь к себе внимание других пассажиров.

Это его задело. На нее и прежде накатывались такие настроения: в Израиле, после посещения районов боевых действий войны 1967 года, происходивших здесь несколько месяцев назад; в Индии, после прогулки по улицам, ставшим прибежищем для нищих, больных и голодных; в Гонконге, где они заблудились в районе, напоминавшем муравейник, кишевший миллионами обезумевших людей. Но обычно дочери удавалось сдерживать свои чувства. Сейчас же она устроила публичный спектакль и проявила то самое отсутствие самоконтроля, от которого он надеялся излечить ее с помощью этой поездки. Пробиться к ней, когда она впадала в такое состояние, не было никакой возможности. Но он хотел заставить ее осознать, что она причиняла своим поведением и ему, и себе и как портила удовольствие от путешествия. Он старался внушить дочери, что ей следовало научиться жить в согласии как с самой собой, так и с окружающими. В тот момент Виктору казалось самым важным встряхнуть дочь, вывести из состояния угрюмого сопротивления, в которое она впала и в котором находилась перед путешествием.

В самолете Джейн не могла сразу застегнуть ремень безопасности.

— Дай я тебе помогу, — сказал, наклоняясь к ней, Виктор.

— Оставь меня в покое! — почти закричала она. Это было последней каплей. Он огрызнулся:

— Если ты будешь и дальше вести себя так, Джейн, у тебя никогда не будет друзей. Ты пойдешь по жизни совсем одна. А если и появятся какие-то приятели, ты не сумеешь их удержать.

Она не сказала ни слова и отвернулась к окну. Наблюдая за ней краешком глаза, Виктор заметил текущую по щеке дочери слезинку.

Они не говорили об этом случае, но, вернувшись домой, Джейн рассказала о нем матери, и Розмари яростно накинулась на мужа. «Как ты мог сказать ей такую чудовищную вещь? Она и так неуравновешенна. Она никогда этого не забудет. Никогда не простит тебе».

Так оно и вышло. То была одна из тем, которые следовало разобрать, но Джейн упорно избегала ее.

Виктор стал искать, как затронуть нужную тему. Несколько раз он собирался завести с дочерью разговор, но каждый раз останавливался. Наконец, без всякого предупреждения, начал:

— Насчет того дня в Сан-Франциско…

Она сразу же поняла, что отец имел в виду, и попыталась облегчить ему задачу:

— Да, папа, по-моему, мы оба вели себя довольно гнусно.

Отец начал оправдываться:

— Знаешь, Джейн, я не хотел быть скотиной. Мне казалось, что я пытаюсь тебе помочь. — И принялся объяснять ей мотивы, которыми руководствовался. Его действительно беспокоило ее будущее, тревожило, сумеет ли она привлечь к себе друзей, построить собственную жизнь.

Джейн не стала ходить вокруг да около.

— Мне было очень больно, папа. Мне до сих пор больно. Я выхожу из себя, как только вспоминаю об этом.

— Прости меня, Джейн. Что я еще могу сказать?

Однако ей было мало извинения.

— Так что, ты и сейчас считаешь, что был прав?

Теперь он знал, что ей сказать. Он напомнил о друзьях, приобретенных ею в университете, о молодых людях, которых она любила и которые в свою очередь любили ее, о детях, так привязавшихся к ней, когда она их учила.

— Конечно же, я был не прав, — добавил он. — Но тогда я этого не знал.

Казалось, именно это нужно было, чтобы Джейн успокоилась, — отец признал допущенную им несправедливость. Она не хотела, чтобы он чувствовал себя виноватым, и заговорила о своей задиристой манере вести себя в бытность подростком: «Я понимаю, как, должно быть, испытывала твое терпение».

Потом они вспоминали другие случаи и проблемы, возникавшие между ними. Людские страдания, увиденные Джейн в Азии, усилили ее радикализм, и, вернувшись в Англию, она с еще большей активностью включилась в политические движения конца 60-х годов, заигрывавшие с коммунистическими и маоистскими идеями. Дома она вкладывала весь пыл шестнадцатилетнего подростка в политические споры с отцом, обычно начинавшиеся достаточно спокойно, но редко кончавшиеся без желчных выпадов. Отец обращался с дочерью как с интеллектуальной ровней, отвечая на каждый приведенный аргумент контраргументом и требуя, чтобы она тоже подкрепляла свои утверждения убедительными доказательствами. Розмари просила его помягче обходиться с Джейн. Однако он с легкостью находил доказательства в защиту собственных высказываний и не давал Джейн пощады, когда она терялась в споре.

27
{"b":"30793","o":1}