ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

День сто семьдесят восьмой. Встал в семь утра — и на рацию. Говорил с Андреем. На Дригальском положение становится серьёзным. Продуктов у них мало, собак кормят через день-два. Горючее на исходе. Сейчас сообщили, что заболел Юра Дурынин. Температура тридцать девять.

До обеда на ледяном ветру возились у самолёта лётчики, но запустить моторы им не удалось, полет снова не состоялся. Сейчас этот вылет приобретает для ребят жизненно важное значение.

Спал часа два днём. Потом возился с микроманометром для трубок Пито — измерителей скорости ветра, которые позволят узнать качество работы прибора для изучения переноса снега метелью.

День сто семьдесят девятый. С утра снова иду на рацию. Юре Дурынину лучше, температура нормальная. Поговорил с ним самим. Юра в ответ тоже пропищал несколько слов. Теперь легче хотя бы потому, что там нет больных.

День сто восьмидесятый. Пурга слабее. Лётчики снова готовились к полёту, им даже удалось запустить моторы, но теперь лопнула гидросистема шасси. Когда я подошёл к машине, залитой красной смесью, они работали «как звери». Обмороженные, продрогшие на ледяном ветру. Настоящие герои. Самолёт так и не удалось подготовить до темноты. Снова завтра…

Вечером пришёл Вадим, делали фотографии. Мы оба злые и нервные до предела. Решили меньше разговаривать друг с другом, чтобы не поругаться. Ведь каждый понимает, что это просто «болезнь ночи». Она скоро кончится, и надо за это время не омрачить дружбы. Хорошо, что здесь нет женщин.

День сто восемьдесят первый. С утра возился с метелемером. Установил его на метеостанции лишь к часу. Очень замёрз. У нас ясно, а на острове Дригальского погода плохая.

В одиннадцать самолёт ушёл на Дригальский и сел там вслепую. К обеду он вернулся с ребятами. Не виделись месяц, отвыкли, присматриваемся.

Чувствую себя разбитым: сильно ударился головой о наст при встрече самолёта. После ужина сидели, беседовали, с трудом привыкаем друг к другу. Ребята взахлёб рассказывают о своём житьё на Дригальском.

День сто восемьдесят второй. Большой праздник, день зимнего солнцестояния. Прошла половина зимы, сегодня самый короткий день. Получили много радиограмм и поздравлений со всех станций. Прислали большие и душевные радиограммы главы многих государств. Я в свою очередь тоже послал радиограмму, но домой.

До обеда работал в мастерской. После обеда сделали две трубки Пито. Часов в шесть пошёл к Вадиму в дон водителей. Там идёт празднование середины зимы. Вадим уже вёл песню, когда я вошёл. Песни старые: «Степь, да степь». «Калинушка», «Ермак»… Странно звучат они здесь.

День сто восемьдесят третий. Встал с трудом. Погода в общем хорошая, ясно, но ветер штормовой. Позёмка. Надо идти на припай, измерять температуру в толще льда и положение его нижней границы с помощью вмороженной косы. Собирался очень тщательно. Положил в рюкзак спальный мешок, взял два стула и, навьюченный, вышел из дома. Ветер стал сильнее, и я сразу пожалел, что пошёл, но возвращаться было поздно. Дошёл до сопки Хмары и последняя решимость покинула меня. Слева с обрыва ветер гонит на припай громадные и грозные облака снега. Он то иногда стихает, и тогда видно даже дальше острова Хасуэлла, то валит с ног, и тогда не видно даже ближайшего айсберга и вешек, которыми через каждые пятьдесят метров отмечен путь к косе на припае.

Очень неприятно одному выходить на лёд. Дело в том что здесь сильные приливы и отливы. Амплитуда колебаний достигает двух метров, и поэтому лёд два раза в сутки поднимается и опускается относительно неподвижного берега на те же два метра. Прибрежная полоса льда шириной метров десять всегда вздыблена, покрыта большими и малыми трещинами. Состояние льда в ней все время меняется. Даже утром трещины не те, что днём. Поэтому если идёшь один, то всегда надо быть особенно осторожным, ведь помощи ждать неоткуда. Но кое-как, щупая ножкой стула снег, обходя места, где эта ножка вдруг свободно шла вниз, я перебрался на надёжный лёд. Шёл медленно, раза три останавливался, смотрел назад. Каждая клеточка моего существа кричала: «Пора возвращаться», но решаю дойти до следующего столба. И так все время обманывая себя добрался до косы. Снова раздумье, как быть. Главное — не распускаться. Ведь если распустишься один раз, то так же будет и второй, и третий… Это уже наклонная плоскость.

Вынимаю мешок. Только залез в него одной ногой, как ветер унёс стул. Он остановился метрах в пяти, зацепившись за бревно. Осторожно, не выпуская из рук другого стула и рвущегося мешка, зорко следя за готовящимся тоже улизнуть рюкзаком, добираюсь до стула. Возвращаю все на место и залезаю в мешок. Сейчас уже поздно, и некогда описывать все муки, которые я претерпел, сидя на стуле в ветер и мороз «посреди» Антарктиды.

День сто восемьдесят четвёртый. Наш новый метелемер — это столб, на котором на разных расстояниях от поверхности установлены круглые заборники воздуха, оканчивающиеся женскими капроновыми чулками, которые Шляхов привёз с собой для этой цели. Заборники самоустанавливаются по ветру. В такие чулки на разных горизонтах за определённое время попадает определённое количество снега, по которому можно определить, сколько его переносит в горизонтальном направлении метель через единицу длины берега. Это и есть «метелевый перенос».

С утра возился на метеостанции. Проверял распределение скоростей ветра во входной части чулок метелемера. Оказалось, что скорость самого воздуха падает почти в два раза, но снежинки всё равно проскакивают внутрь метелемера — чулка в том же количестве. Это значит, что показаниям можно верить.

Мы вступили в новую психологическую фазу. Если ещё месяц назад дом казался нам реальностью, мы разговаривали о жёнах, женщинах, печатали всевозможные фотографии, то сейчас ничего этого уже нет. Мы просто живём вне времени и пространства. Кажется, что другого мира нет и не может быть, а все то, что мы помним и смотрим в кино: большие города, леса, даже любимые — это какой-то сон, который уже не повторится. Мы так привыкли к нашей новой жизни, что даже не жалеем об этом.

Прошлой ночью обвалился в океан громадный кусок ледяного барьера у мыса Хмары. Картина фантастическая по масштабам. Ещё и сейчас с пушечным грохотом падают льдины.

Получил распоряжение от Савельева ехать помогать Андрею перевозить детонаторы, которые когда-то мы выкапывали изо льда. Все это время они лежали в балке на морене. А вот сейчас решено убрать их подальше, они слишком взрывоопасны. После обеда поехали в этот балок. Детонаторов там сорок ящиков по 45 килограммов в каждом, да ещё десять ящиков россыпи. Грузим все это очень осторожно. Работу закончили, когда уже стемнело. Взрывчаткой забили почти весь кузов громадины — тягача АТТ Советуем Андрею отложить поездку на купол на завтра. Ведь уже темно и будет ещё темнее. Время уже четвёртый час. Но Андрей решает: «Едем вперёд». Он сегодня начальник, ведь это его взрывчатка. Минут через двадцать ходу выясняется, что дороги не видно, резкий ветер дует с север нам в спину и, нагоняя снежную пыль, ухудшает и без того плохую видимость. А ведь в этом месте кругом закрытые трещины. Есть только узкий проход между ними, но мы его не нашли и ехали «по минному полю». Правда, в отличие от мин взрывчатку мы везли с собой, а роль запала сыграет трещина. Должен сказать, что это не очень приятно, но и не так страшно, как может показаться со стороны. Почему-то я был уверен, что мы влетим в трещину, не знал только сработают ли ящики. И действительно, вдруг раздался треск, машина осела назад и стала. Выскочили — так и есть: сели левой гусеницей. Начали выбираться. Машина вылезла, прошла несколько метров и вдруг снова повалилась, теперь уже на правый борт. Она угодила гусеницей точно вдоль трещины, но та была не широкой, метра полтора, и машина застряла, упёрлась правым бортом в край. Детонаторы молчат.

А ведь здесь есть трещины и по десять метров шириной. Стало ясно, что машину самим не вытащить. Принято решение идти обратно пешком, пока не стало совсем темно. Идём по едва различимым следам. На небе густые облака и теней не видно. Были минуты, когда не было видно ни следов, ни огней Мирного, ни каких-либо ориентиров. Кругом лишь белая мгла.

25
{"b":"30796","o":1}