ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

В пяти минутах ходьбы вверх по течению

Жизнь на «Марина» подарила мне не одну приятную неожиданность. Однажды мы ужинали на борту нашей лодки, ужин был поспешный, что попалось под руки, какие-то рыбные консервы. И я сказал по этому поводу какую-то тривиальность, вроде того, насколько вкуснее та же рыба, когда она свежая.

— Кстати, Дик, посмотри, — сказал я. — В воде вокруг нас бухают какие-то большие рыбы. Может, мы достанем удочки и половим? Что это за рыбы? — И Дик ответил, что он думает, что это карпы, но он сомневается, что их можно есть, даже если их поймаешь. — Посмотри, какая грязная вода в реке, сколько здесь разных отбросов, разве можно есть рыбу, которая питается всем этим? Но если ты хочешь купить свежую рыбу или вообще любую морскую пищу — крабов, креветок, устриц, — нет ничего проще. Ведь в пяти минутах ходьбы отсюда вверх по течению расположен причал, где разгружаются сейнеры и другие рыболовные суда. Они приходят сюда прямо из залива и из Атлантики, — добавил он небрежно. Я затаил дыхание.

На следующий день, рано-рано утром, я вышел из яхт-клуба и направился вверх по течению реки. Сначала я шёл вдоль каких-то фешенебельных прибрежных ресторанов, а потом, без всякого перехода попал как бы в другой век. Гранитная облицовка набережной внезапно кончилась. Дальше шла залитая асфальтом чуть полого спускающаяся к берегу площадка, отвесно обрывающаяся в воду бетонной стеной причала. Вдоль линии причала стояло несколько деревянных, грубо сколоченных лодок. С большой лодки с палубой, смахивавшей на разинский чёлн, полуголые мускулистые и загорелые мужики в клеёнчатых передниках таскали большие двуручные корзины-бушели, доверху заполненные живой рыбой. С другой, такой же старомодной, серой некрашеной расшивы (пришло на ум такое слово) такие же мужики, только с раскосыми, как у китайцев, глазами таскали круглые, глубокие корзины, в которых бугрились, наползая друг на друга, овальные, размером с блюдце, темно-зелёные с чернью крабы. Ещё одна лодка-баркас, тоже с палубой, над которой зачем-то была ещё и деревянная двускатная крыша и странная мачта в виде треноги, видно, только что разгрузилась, и одинокий матрос щедро окатывал из брандспойта её пустую палубу. Мощная струя воды выбивала из углов завалившиеся туда ракушки, и они летели в стороны, как камни.

Справа и слева от асфальтированной площадки перед баркасами стояли несколько ярко раскрашенных киосков, прилавки которых ломились от тех же даров моря. Все эти балаганы с ярко и грубо нарисованными рыбами и ракушками чем-то напоминали рыбные ряды Нижегородской ярмарки времён юного Горького, знакомые мне по старым фотографиям. Вот только телег и лошадей не было. Зато всё время подъезжали и уезжали огромные роскошные автомобили, в их багажники грузились целые корзины крабов и моллюсков.

В центре асфальтированной площадки стоял небольшой фанерный павильончик с трубой на крыше. Из трубы шёл не то дым, не то пар, и вкусно пахло разогретыми пряностями. Над открытой дверью павильончика был фрагментарно, в духе Пиросмани нарисован красный, дымящийся краб на тарелке. Я зашёл внутрь. Довольно большое помещение. В углу его — две корзины. В одной — ещё ползущие друг на друга крабы. В другой — съедобные моллюски-кламы. Продавец, дородный мужчина с татуировкой, выслушав нескольких покупателей, бросил в большую бочку, стоящую перед ним, десяток крабов и повернул кран. Раздалось шипение, из бочки повалил пар. Через пару минут продавец выловил большой ложкой трех дымящихся, уже красных крабов и кинул их в бумажный пакет, потом взял горсть какого-то снадобья, похожего на красный молотый перец, бросил его щедро в тот же пакет, сильно встряхнул содержимое, открыл пакет, понюхал сам, закачав головой от запаха, и передал пакет негритянке, которая не отрываясь следила за его манипуляциями. Следила за ними и вся очередь. Да, здесь стояла очередь. Я понял, что нашёл то, что мне нужно, и стал в хвост.

Через десять минут я уже сидел на газете на метровой полоске земли между береговым обрывом и каменным бордюром шоссе и, положив очередного краба на камень, другим камнем осторожно разбивал его панцирь, стараясь не забрызгать одежду. Прямо надо мной навис огромный гудящий мост, соединяющий центр города с одним из его аэропортов. А рядом сидел, тоже на газете, пожилой негр и не отрываясь смотрел на поплавок своей удочки. Я уже доел крабов и вытирал газетой пальцы, липкие и красные от острой и пахучей приправы, а негр все так же углублённо смотрел на поплавок. Поклевок не было. Я встал и тоже начал наблюдать за поплавком, поглядывая при этом по сторонам. И постепенно вдруг понял, что здесь очень мало белых. Большинство были негры, метисы и люди южноазиатского типа. Потом я почувствовал, что большинство этих людей как бы наслаждались тем, что они делали, хотя работу их нельзя назвать лёгкой. И ещё я вдруг понял, что люди из яхт-клуба «Марина» и те, что находились на этой асфальтовой пристани, по-видимому, никогда не соприкасаются. Здесь не было той чистоты, красоты и роскоши, как на «Марина», но чем больше я смотрел вокруг, тем более эти люди становились понятнее мне, ближе, что ли.

По-видимому, после этих своих размышлений я посмотрел на своего пожилого негра-рыбака как на человека, подарившего мне откровение. И, удивительное дело, он словно понял, что во мне что-то изменилось. Если десять минут назад он подчёркнуто не обращал на меня внимания, хотя я и делал попытки к сближению, то сейчас он сам как бы пошёл навстречу. Стал что-то говорить, смеяться.

Огромная, неведомая мне ранее часть этого города Вашингтон, часть цветных и чёрных, открылась мне. Теперь я уже без стеснения ходил в негритянские кафе и кварталы, и их обитатели улыбались мне приветливо и как бы по-хозяйски, словно приглашая посетить страну, которая до этого была для меня закрыта. Они как бы молчаливо давали мне понять, что они понимают, что я понимаю их правильно.

Вот такой неожиданный результат имело для меня посещение этого рыбного рынка.

КОСТЁР СИМПОЗИУМА

«Милая, эта старая дорога зовёт меня…»

Ночное небо было таким по-горному, таким по-южному тёмным, И всё-таки огромные кроны деревьев вокруг поляны были ещё темнее. Нижние части деревьев там и сям высвечивались огромным костром. Вокруг, зачарованные, стояли мужчины и женщины и смотрели на огонь, на тени и отсветы на деревьях. Молчали. Слушали какие-то старинные мелодии, песни. Набор инструментов у музыкантов был непривычным для нас: скрипка, виолончель, гитара и банджо. И песни были не наши. О людях, переплывающих солёное-солёное море в поисках счастья, об удаче, о разлуке, о дороге, которая зовёт, ведёт… Да нет, это же были наши песни, только слова другие.

Девочка, я должен уйти от тебя.
Милая, я должен покинуть тебя.
Покинуть, уйти, когда тёплое лето,
Когда прекрасное лето придёт…

Так грустно пел среднего роста парень в такой знакомой застиранной зелёной штормовке.

Он горестно тянул каждый раз слова «девочка» и «милая», а потом быстрым речитативом договаривал фразу.

Девочка, это шоссе зовёт меня.
Милая, эта старая дорога зовёт меня,
Зовёт меня в путь, в путь.
Туда, на запад, зовёт она меня, меня одного.
Девочка, мне бы остаться здесь!
Милая, ты ведь знаешь, как я хочу остаться здесь!
Но ноги сами идут вперёд, идут вперёд по этой дороге,
Они сами идут, сами, и я должен идти за ними.
Девочка, я уже должен бежать,
Милая, ты ведь знаешь, я должен уже бежать сейчас,
Ноги уже сами идут по дороге, и у меня нет выхода, только идти…
20
{"b":"30798","o":1}