ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— А… — оборвав готовую слететь с языка реплику, отвисшая челюсть со скрипом упала на плечо.

В связи с изменившимся центром тяжести и позабытой в изумлении необходимостью адекватно реагировать на поступающие от вестибулярного аппарата сигналы, за нижней челюстью последовал весь я, взмахнув руками и сверзившись в наполненную дождевой водой деревянную бадью. Лишь пятки и голова остались снаружи, близкие как никогда в жизни.

Не успевшая как следует проснуться жаба, вспомнив инстинкты древних зубастых предков, попыталась укусить меня. В чем весьма преуспела. Хорошо ткань штанов достаточно плотная, а то мало ли…

— Ку-ка-рек! — выглянув в оконце, мстительно порадовался моей неудаче Петя-петушок — красный гребешок. Поймаю, у него и клюв станет того же цвета. Впрочем, нет — не станет. Это раки при варке краснеют.

— Ко-ко… — из солидарности поддержал его многоголосьем яйценосный гарем.

Навострив уши, сторожевой пес с гастрономическим интересом покосился на меня, но ограничился коротким предостерегающим рыком.

А невольная виновница всего этого переполоха спустилась с крыльца и направилась ко мне, подметая длинным сарафаном дорожку, а широкими рукавами снимая с придорожных кустов смородины капельки утренней росы. Густые волосы заплетены в толстую косу, отливающую темным золотом из-под разноцветных ленточек. Покрасневшие щечки соревнуются в яркости с полукружием широкого гребня кокошника. Глазки сияют, губки влажно блестят. Ну прямо боярыня с лубочной росписи! Как все-таки многогранна женская натура…

— Не спится? — спросила она.

— Да вот… — ответил я, безнадежно пытаясь выбраться из емкости для сбора проливаемой дождем с небес влаги.

— Решил искупаться?

— Именно, — заглядывая в склонившиеся ко мне зеленые глаза, ответил я. — Но лучше продолжить в другой раз. Помоги, пожалуйста, выбраться.

Ухватив под мышки, Ольга помогла мне освободиться и предстать пред ее зеленые очи.

— Пойдем в дом? Там завтрак на столе…

— Одну минутку. — Оторвав жабу, изжевавшую полштанины и разогнавшую «целлюлит» на правой половине его основной накопительницы, я вернул земноводное в родную стихию. — Вот теперь можно идти, но…

— Простынешь ведь, — предупредила валькирия.

В новом наряде ее не отличишь от сотен местных, забавицевских девушек. Разве что она прекраснее всех их вместе взятых, но это уже мое сугубо личное мнение и его навязывать я не буду. Равно как и слушать возражения…

— Ничего, ты вылечишь.

— Будешь чихать и кашлять!

— Напоишь меня чаем с малиновым вареньем и укутаешь в шерстяной плед.

— Жар поднимется.

— Уже.

— Почему?! — Сложив губки бантиком, она попыталась проверить мою температуру, прижав их ко лбу.

— Из-за тебя, — ответил я, немного распрямившись и встретив ее губы своими.

Мягко, робко… и нежно.

Сердце ухнуло вниз, опасаясь окрика.

Но ее губы ответили на мой призыв.

Не сверкнула ослепляющая молния, не содрогнулись небеса от оглушающего громового раската, даже земля под ногами не вздыбилась, норовя опрокинуть, но прорвавшийся сквозь окаменевшую скорлупу неуверенности жар чувства ослепил, оглушил и бросил в пучину страсти с неистовством вспыхнувшей сверхновой звезды.

— Они целуются!!! — оповестил все население собора и прилегающих окрестностей ломкий голосок какого-то мальца, неясно за какой целью высунувшего в такую рань голову в окно. Спал бы себе… Так нет! И, тряся соломенной копной, заменяющей ему волосы, добавил: — Взаправду!

Оленька мягко, но решительно отстранилась.

— Погоди… — взмолился я.

— Дети смотрят.

И когда они успели проснуться?

Будь у меня под рукой фотоаппарат, я мог бы сделать групповой снимок на память. С этаким милым сердцу фольклорным налетом. Аккуратненький древесный сруб, на фоне которого в резных рамочках окон виднеются детские, и не только, лица. Полтора десятка девочек в правой половине и почти сотня мальчишек в левой. В центре, в лучших традициях школьных фотоальбомов, группа педагогов. Впрочем, фотоаппарат с успехом может заменить расторопный художник. Ему и нужно-то всего — нарисовать, добавить в резные подоконники имена и фамилии, на центральном козырьке, под медным аистом-флюгером, поверх герба с медведями и драконом вставить надпись: «Забавицевский собор Триединого дракона». Помещаем изображение в рамочку и вешаем на долгую память в центральном зале собора.

— Вы станцевали бы, что ли. Или спели, — предложил джинн, появившись из мышиной норки. С потерей пробки от кувшина он стал слишком самостоятельным. Когда хочет вылезает из него на свободу, бродит где попало, делает что хочет… советы дает направо и налево, подкалывает… — А то зрители уже собрались — неудобно как-то.

— А может, сам?

— Конечно, — ни на миг не задумываясь, ответил джинн. — Отойдите в сторону! Вы меня загораживаете…

— Тебя загородишь. — Оказавшись в центре внимания, призрачный житель серебряного сосуда стремительно вырос в размерах, так что заслонить его от взглядов воспитанников собора я при всем желании не смог бы.

— Стих о вреде курения кальяна и пользе утренней гимнастики, — объявил джинн и начал декламировать:

Для всех живущих под луной закон един и вечен…

Я не говорил, что манера читать стихи у джинна несколько необычная? А если к этому добавить полное отсутствие опыта общения с детской аудиторией, который он постарался компенсировать повторением после каждой строки сюсюкающего «уси-пуси» и растянутой до самых ушей улыбкой…

Заинтересованность на детских лицах сменилась растерянностью и некоторым отвращением. Что поделать, дети не самые горячие поклонники поэзии, направленной на воспитание моральных норм у подрастающего поколения.

— Эй, джинн! — окликнул я вдохновенно размахивающего руками призрачного духа.

— Чего тебе? — пробормотала дополнительная голова, высунувшаяся из рукава его халата. А первая тем временем перешла к описанию ужасных для неокрепшего детского организма последствий курения гашиша.

Кто-то радостно захлопал в ладоши.

— Лучше покажи детям слоника. Им должно понравиться.

— Какого? — спросили обе головы.

— Ладно, научу. Только убери вторую голову.

— Легко. — От прикосновения пальца торчавшая из рукава голова лопнула, разбросав во все стороны конфетти.

Детский смех подтвердил, что мы на верном пути.

— Теперь возьмись пальцами за нос… Да не мой! И вытяни его… Прекрасно! Теперь растяни уши. Сильнее! Еще… Чтобы на капустные листья походили… Великолепно! Теперь зажми хобот и рот руками и надуй голову… Не так быстро, а то лопнет! Что ты говоришь? — Не… — Остаток слов потонул в свисте спускаемого воздуха. — Попробуй еще раз. Вот, вот… Глаза немного в стороны. Задержи дыхание и убери руки. Теперь помаши хоботом и ушами. — Получившаяся карикатура на голубого слоника понравилась воспитанникам собора много больше поучительных стихов, о чем они и сообщили заливистым смехом и хлопаньем в ладоши. Вот оно — настоящее призвание боящегося крови убийцы из бутылки.

Но проявить всю многогранность обнаружившегося таланта джинну не дали. Раскатистый гул набата оборвал представление в тот момент, когда скроенное из дыма лицо успело обзавестись длинными вислыми ушами, а вот с зубами не определилось, посему осталось неясным, кого он пытался изобразить — то ли зайца-пенсионера, то ли отощавшего на казенных кормах осла. В сердцах хлопнув руками по бокам, джинн в отчаянии воскликнул:

— Ну сколько можно?!

На чистом небе вмиг сгустилась черная туча и полыхнула молния.

62
{"b":"30799","o":1}