ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Затеяв свой последний побег, Надод притворился, что у него паралич всей левой половины тела, и пролежал целый месяц, не шевеля ни левой рукой, ни ногой и ужасным образом скривив левую сторону лица. Роль свою он сыграл с таким совершенством, что тюремный врач поддался на обман и объявил, что второй удар избавит общество навсегда от опасного врага. Накануне побега Надоду было, по-видимому, особенно плохо, так что для него призвали пастора. Тут произошла интересная сцена между пастором и притворно-умирающим.

– Зачем вы пришли смущать меня в последние минуты моей жизни? – едва внятно пролепетал Надод.

– Раскайся, сын мой, – ласково отвечал пастор, – искреннее раскаяние искупает всякий грех.

– Говорят вам, убирайтесь вон! – с гневом прошептал больной. – Я вас не звал. Зачем вы пришли?

Тогда пастор попросил позволения остаться с умирающим с глазу на глаз. Начальству было доложено, и оно разрешило сторожам, не уходившим из камеры Надода ни днем, ни ночью, выйти на некоторое время.

– Сын мой, отчего ты не хочешь раскаяться? – спросил пастор, когда остался с Надодом наедине.

– Послушай, говорят тебе, убирайся! – отвечал, начиная выходить из себя, закоренелый злодей.

– Потише, Надушка, потише! – сказал пастор несколько громче. – Шпионов нет, незачем притворяться.

– Кто же ты такой? – вскричал удивленный разбойник.

– Тебе какое дело? – отвечал мнимый пастор. – Меня к тебе послали…

– Кто послал?

– Не знаю.

– Стало быть, ты шпион.

– А ты глупец.

Надод покраснел от гнева.

– Ну, ну, не сердись, – продолжал неизвестный. – Если ты считаешь меня шпионом, зачем же ты все время шевелишь левой рукой, которая у тебя будто бы в параличе?

– И то правда, – заметил сконфуженный Надод.

– Если б я был шпионом, мне бы не о чем было с тобой говорить, и я бы ушел. Но я останусь, чтобы исполнить данное мне поручение.

Неизвестный вытащил из-под рясы какой-то сверток и продолжал:

– Спрячь под постель. Тут все нужное для побега. И запомни то, что я тебе сейчас скажу, «Грабителям морей» нужен человек твоего закала. Хочешь командовать людьми, которые будут исполнять всякое твое приказание, переносить всякую пытку, не выдавая своих братьев, и с улыбкою всходить на эшафот?

– О! С такими людьми я переверну весь мир!

– В таком случае, как только освободишься, подъезжай в Англию, в город Чичестер, спроси там нотариуса Пеггама и скажи ему: «Я тот, кого ждут»…

И, не меняя гона, мнимый пастор вдруг прибавил без всякого перехода:

– Да будет с тобою мир, сын мой!

Бандит слегка повернул голову и понял: дверь в это время отворилась, и посетителю снова пришлось взяться за роль пастора.

Вошедший сторож объявил, что срок, назначенный для свидания, прошел. Пастор встал и простился с умирающим.

– Ночи не проживет, – тихо произнес он в дверях и вздохнул с сокрушением.

XII

Сестра милосердия. – На свободе. – Подвиги «Грабителей». – Олаф и Эдмунд случайно являются свидетелями ужасной драмы.

Предсказание мнимого пастора оправдалось: Надод действительно не прожил этой ночи в тюрьме.

По тюремным правилам освещать камеры полагалось только от семи до десяти вечера, а между тем зимою в шесть часов бывает уже совсем темно. Сторожа на минуту вышли зачем-то из камеры, а Надод этим воспользовался и развернул принесенный ему пастором сверток. В свертке оказалась бритва и костюм сестры милосердия.

– Вот оно, оружие о двух концах! – произнес бандит, улыбаясь зловещей улыбкой.

Сначала он подумал воспользоваться сном сторожей, перерезать им обоим горло и убежать, но вспомнил, что ему придется идти через гауптвахту, а уж там его, конечно, не пропустили бы. Тогда Надод придумал другое средство, которое именно и удалось благодаря своей крайней дерзости. Быстро обрив себе бороду, он, покуда не пришли сторожа, надел на себя платье сестры милосердия, затем сделал чучело, которое положил вместо себя в постель, а сам встал на колени, как будто на молитву. В камере было темно настолько, что обман не бросался в глаза.

– Вот тебе раз! – сказали в один голос оба сторожа, как только вернулись. – Сюда кто-то пришел!

Они подошли ближе и увидали одну из сестер общины милосердия.

– Кто вас сюда пропустил, мать честная? – с удивлением спросил один из сторожей.

Они уже привыкли к посещению сестер милосердия, этих достойных, уважаемых женщин и девиц.

Надод отвечал самым тихим шепотом, чтобы лучше изменить свой голос:

– Сам господин директор по рекомендации того пастора, который навещал узника. Господин пастор полагает, что я могу усладить последние минуты несчастного, но только узник принял меня дурно с разным богохульством и, отвернувшись к стене, объявил, что не станет мне отвечать ни слова, так как ни в каких моих заботах не нуждается.

– Как он сказал, так и сделает, матушка, – отвечал сторож. – Я уверен, что вы не знаете, к кому вас прислали?

– Нет, – чуть слышно ответил робкий голос сестры милосердия.

– Это знаменитый разбойник и убийца Надод Красноглазый, – продолжал особенно значительным голосом сторож. – Он уже двадцать один раз бегал из острогов и тюрем и, когда его привели к нам сюда, насмешливо сказал нам: «Меньше чем через месяц я убегу отсюда, и это будет мой двадцать второй побег». Он мог бы прибавить – и последний, так как теперь ему, как надо полагать, придется волей-неволей удалиться из этого мира.

– На его хвастовство, – вмешался другой сторож, – мы ответили ему тогда же, что во всяком случае он не уйдет отсюда живой. Знаете, сестра, таких разбойников, как Надод, нельзя запереть ни на какой замок. Одно средство устеречь их – это не спускать с них глаз ни на одну минуту.

– Я полагаю, что мне здесь совершенно нечего делать, – сказала сестра милосердия. – Мое присутствие неприятно ему.

– Мы то же самое думаем, – отвечал первый сторож, – потому что вы от него ничего не добьетесь. Раз он поклялся, он уж ни слова не произнесет. Ступайте с Богом. Один из нас проводит вас, так как вам непременно нужно будет пройти через гауптвахту. Да, нелегко отсюда выбраться узнику… Отсюда еще ни один из них не выходил иначе как в деревянном ящике. – Эти последние слова были сказаны с грубым смехом. – Ступайте, сестра, я вас провожу, а Иогансон останется здесь.

Услыхав эти слова, Надод с облегчением перевел дух. Во время этого разговора у него на лбу стояли капли холодного пота. Ночь между тем надвигалась, становилось все темнее и темнее. Вздумай кто-нибудь, случайно, зажечь лампы на четверть часа раньше, – и он бы погиб. Степенно, неторопливо сторож выбрал из связки большой ключ, отпер дверь и пропустил сестру милосердия вперед.

– Как есть, ни зги не видно! – проворчал он досадливо. – Что бы им зажечь лампы?.. А все экономия… Дайте мне вашу руку, сестра, я вас поведу.

– Нет, благодарю вас, я вижу достаточно хорошо, – отвечал Надод с редким присутствием духа.

Протяни только он сторожу свою мощную длань, его сейчас же бы узнали.

– Ну, как угодно, – равнодушно заметил сторож.

Он шел по коридору, насвистывая какой-то мотив. Надод шел сзади, стараясь как можно тише ступать. Через каждые десять метров сторож отпирал железную дверь, потом каждая из них захлопывалась со зловещим глухим стуком. К счастью, никто не попадался навстречу: большинство служащих при тюрьме в это время обедали, иначе Надод и сторож непременно бы наткнулись на кого-нибудь из надзирателей, которые часто прохаживались по коридорам с фонарем в руке.

Вдруг Надод почувствовал, что холодеет от ужаса.

Он вспомнил, что по тюремным правилам всякий посетитель должен пройти через канцелярию, где удостоверялась его личность при входе и выходе. Канцелярия была, конечно, хорошо освещена, и Надода узнают там непременно.

Как и везде, между служащими в тюрьме и чиновниками канцелярии была глухая вражда. Как будут рады эти чернильные души подцепить сторожа, так наивно готовившегося выпустить на свободу одного из заключенных – и кого же? – Надода Красноглазого, самого страшного бандита! О, тогда такая поднимется кутерьма…

17
{"b":"30844","o":1}