ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Ладно, ладно! Не говорите слишком много, это вам вредно.

– Мне лучше, когда я говорю. Я задохнусь, если не выскажу всего, что знаю.

– Ну, как хотите, только, пожалуйста, не утомляйте себя слишком много.

– Добрый мой Грундвиг, – сказал тогда богатырь, обращаясь к своему другу, – как мне тебя благодарить? Я уверен, что это ты меня спас, отыскав умирающего на снегу. Смерти я не боюсь – я видел ее близко, но умереть теперь, когда… Скажи, ведь это, конечно, ты первый вспомнил обо мне?..

– А как же иначе? Разве мы можем жить друг без друга?

– Правда, Грундвиг. Мы друг друга дополняем: ты голова, а я руки.

– Милый Гуттор!..

Прочие норрландцы скромно отошли в сторону, чтобы не мешать друзьям беседовать по душам.

– Кстати, Грундвиг, что же ты не спрашиваешь меня, как со мной случилась эта история? – сказал богатырь.

– Я боюсь, что тебе повредит разговор.

– Не бойся, я крепок, а есть вещи, которые следует сообщать как можно скорее.

– Ты меня пугаешь!

– То, что я собираюсь тебе сказать, Грундвиг, – дело очень серьезное.

– Я слушаю.

В нескольких словах Гуттор рассказал товарищу о своем подслушивании близ палатки эскимосов. Грундвиг, выслушав этот рассказ, почувствовал у себя на лбу холодный пот. Кто такие эти новые враги? Какая у них цель?

– Послушай, Гуттор, – сказал старик, – не задавался ли ты вопросом: почему этот мнимый эскимос прячет от нас свое лицо? А главное, почему он притворяется немым?

– Не задавался, но думаю, что немым он прикинулся для того, чтобы мы не узнали по голосу, – отвечал богатырь.

– А кого бы могли узнать по голосу, как ты думаешь?

– Я знаю только одного такого человека, – задумчиво произнес Гуттор.

– Как его зовут?

– Красноглазый, – нерешительно выговорил богатырь, как бы сам не веря своей догадке.

– В добрый час! Ты становишься очень проницателен, как я замечаю. Действительно, только Красноглазый и способен подвести такую дьявольскую махинацию.

– Но почему же он кажется меньше ростом?

– Очень просто: от меховой одежды. Это всегда так бывает. Это обман зрения.

– Какая же у него цель?

– Цель самая понятная: убить при первом же удобном случае герцога и его брата, а потом обратиться в бегство, взяв для этого легкие сани. Теперь нам остается только следить за ним в оба глаза.

– Как же ты это сделаешь, если мы дали господину Эдмунду слово остаться на станции?

– Не лучше ли рассказать все герцогу?

– Боже тебя сохрани!

– Отчего?

– Если ты можешь доказать, что Густапс и Надод одно и то же лицо, то говори, но если не докажешь, то выйдет только одна неприятность. Нас с тобой окончательно объявят сумасшедшими и не будут верить ни одному нашему слову.

– А ты, пожалуй, прав, – сказал Гуттор, всегда в конце концов соглашавшийся с доводами товарища.

Действительно, в словах Грундвига было много справедливого, но не это главным образом побуждало его к молчанию. Грундвиг вообще любил действовать тайно и уж потом, когда задуманное дело удалось, объявлять о нем. Так и теперь он решился не говорить ничего, а только следить за Надодом, рассчитывая, что в конце концов бандит сделает какой-нибудь ложный шаг, по которому его можно будет вывести на чистую воду.

Крепкое телосложение Гуттора, который был лет на пятнадцать моложе Грундвига, помогло ему поправиться так быстро, что через несколько часов он уже был почти совсем здоров и только чувствовал небольшую боль в тех местах груди, где ему ставили банки. Он рассчитывал, что на следующий день ему можно будет выехать вместе с остальным караваном.

Иорник и Густапс вернулись из своей экскурсии очень поздно и не спешили с отчетом к герцогу, хотя сани, в которых они ездили, давным-давно уже были распряжены и убраны.

Фредерику Биорну хотелось узнать поскорее, чем кончилась поездка эскимосов и потому он сам послал за ними, желая их расспросить.

Эскимосы отвечали посланному от герцога, что они только приведут в порядок свои костюмы и сейчас же явятся.

Читатель увидит ниже, что Густапс и Иорник не без причины прошли сначала к себе в палатку, а не явились прямо к герцогу.

Войдя в помещение станции, они искусно разыграли сцену изумления при виде лежащего Гуттора. Они держали себя так, как будто сейчас только узнали о приключении с богатырем.

Когда Иорник начал излагать Фредерику Биорну результаты поездки, Густапс вдруг перебил его, жестом показывая, что он желает что-то объяснить.

– Что он говорит? – спросил герцог у Иорника.

– Он находит, что здесь очень жарко, и просит позволения снять на минуту капюшон.

– Сколько угодно! Есть о чем спрашивать! – отвечал герцог.

Эскимос, не торопясь, развязал ремни капюшона и откинул его.

Показалось черное скуластое лицо, настоящее лицо эскимоса.

Грундвиг и Гуттор были изумлены.

Не такого человека ожидали они увидеть. Тут даже Грундвиг нашел, что Гуттор слишком уж увлекся своим воображением, когда ему показалось, что он видел белые руки и белую шею Густапса.

– Но ведь не во сне же я это видел! – думал бедный богатырь.

Когда он после ухода эскимосов поделился своим раздумьем с Грундвигом, тот отвечал:

– В темноте тебе могло показаться… глаза твои были воспалены от холода… не мудрено было ошибиться…

Старику хотелось прибавить:

– Что же касается до слышанных тобою слов, будто бы сказанных немым, то это, по всей вероятности, был не более, как шум ветра.

Однако он промолчал, не желая огорчать друга.

Что бы он сказал, если б знал, что в пещеру приходил настоящий эскимос, не имеющий ничего общего с Густапсом, который все время спокойно сидел у себя в палатке?

Эскимос был тот самый, который принял сани от Густапса и Иорника по их приезде и который рассказал им о приключении с Гуттором. Узнав, что богатыря подняли около палатки, Густапс понял, что Гуттор подглядывал за ее обитателями. Осмотрев ее материю, Густапс нашел даже дырку, проколотую богатырем. Тогда-то он и задумал подставить вместо себя другое лицо, чтобы обмануть обоих норрландцев.

Простоватого эскимоса ему без труда удалось уговорить, чтобы он вместо него пошел к герцогу.

– Тебе даже говорить ничего не придется, – говорил Иорник, – потому что Густапс немой. Тебе только придется из учтивости сослаться на жару и попросить у герцога позволения снять капюшон, который перед уходом ты наденешь опять.

Эскимосу подарили за будущую услугу пачку табаку. Он согласился, и все произошло как по писаному. Фредерик Биорн для поддержания связи со всем персоналом своей экспедиции каждый раз приглашал к своему ужину двух моряков и двух эскимосов. Из последних в тот раз оказалась очередь за Густапсом и Иорником. За столом их места пришлись между Гуттором и Грундвигом. Ужин шел весело. Пили за здоровье воскресшего богатыря, пили за успех экспедиции. Все заметили, что Грундвиг в этот вечер был какой-то сонный и едва ворочал языком.

– Слабеет наш старик! – заметил Пакингтон на ухо герцогу Норрландскому.

– Ведь уж и лет ему много, – так же тихо ответил Фредерик Биорн. – А если б вы знали, как много он потрудился за свою жизнь! Другой бы не вынес и десятой доли того, что вынес он.

Друзья разошлись спать довольно поздно.

На другой день Грундвиг проснулся с головной болью, как от угара, и пошатнулся, когда встал на ноги.

– Господи! Что же это такое со мной! – пробормотал он.

Кругом было все тихо. Гуттор крепко спал, ослабев от вчерашней потери крови.

Старик крикнул, но ему не отозвался никто.

– Непонятно! – сказал он и направился к двери, но на пороге столкнулся с молодым моряком Эриксоном, выставившим из двери свое добродушное, веселое лицо. За Эриксоном шел эскимосский вождь Рескиавик.

– Ух, как здесь жарко после холода на улице! – вскричал молодой моряк.

– Здравствуйте, господин Грундвиг, как ваше здоровье? Как поживает наш друг Гуттор?.. Надеюсь, что он теперь долго будет помнить…

95
{"b":"30844","o":1}