ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Сердар остановился на этом решении с тем, чтобы в случае неудачи лишить мнимого Тота-Ведду свободы и возможности навредить. Сделав вид, что он почти не смотрит на него и в то же время не выпуская из поля зрения выражения его лица, он продолжал по-прежнему дружески говорить с ним.

– Ты хорошо сделал, вернувшись к нам, бедное заброшенное создание, – сказал он. – Ты ни в чем не будешь иметь недостатка у нас, так же как и твои пантеры, которых ты так любишь.

Затем, посмотрев ему в лицо, он с быстротой молнии бросил фразу, слышанную Нариндрой:

– Спокойней, Нера! Тише, Сита! Мои хорошие звери, надо спешить! У нас был удачный денек сегодня.

Как ни был факир подготовлен к своей роли, удар был слишком силен и неожидан, чтобы ложный Тота смог отнестись к нему с обычным равнодушием.

Глаза его загорелись, брови сдвинулись, и он бросил быстрый взгляд в сторону коридора, по которому пришел, как бы прикидывая, есть ли у него какие-нибудь шансы для побега. Это продолжалось лишь одно мгновение. Лицо его вновь приняло детски-наивное выражение, и он в третий раз повторил слово, употреблявшееся им для передачи любых впечатлений: «Ури! Ури!», сопровождая его веселым хохотом, которым пытался скрыть охвативший его ужас, ибо в эту минуту он должен был считать себя погибшим.

Как ни мимолетно было состояние ужаса, охватившее факира, оно не ускользнуло от Сердара. Он подождал окончания припадка веселости и сказал ложному Тоте тоном, который исключал всякие попытки дальнейших фокусов.

– Прекрасно играешь свою роль, малабар, но комедия продолжается слишком долго… Встань и, если дорожишь жизнью, отвечай на предлагаемые тебе вопросы.

Это было сказано так четко и резко, что факир понял – его притворство раскрыто. Повинуясь приказу, он встал, прислонился к стене и с выражением глубокого презрения и полного равнодушия ждал, что ему скажут.

Это был уже не тщедушный и придурковатый дикарь, которого присутствующие видели перед собой всего несколько минут тому назад, а мужественное существо, состоящее из мускулов и нервов. Лицо его поражало энергичными чертами.

Этому человеку нужна была незаурядная сила воли и необыкновенное мастерство, чтобы исполнить роль с таким совершенством, которое смогло обмануть всех и даже на минуту заставить усомниться в правдивости слов Нариндры.

– Хорошо, – сказал Сердар, когда тот повиновался приказу. – Ты признаешься, следовательно, что понимаешь нас. Продолжай так поступать, и, надеюсь, мы договоримся с тобой. Главное, не лги.

– Рам-Чаудор отвечает, когда захочет, и молчит, когда захочет, но Рам-Чаудор никогда не лжет, – отвечал индиец с достоинством.

– Кто подослал себя шпионить за нами и выдать нас?

Факир покачал головой и не сказал ни слова.

– Напрасно ты скрываешь его имя, – сказал Сердар, – мы его знаем. Это Кишная, начальник тхагов в Мейваре.

Индиец с любопытством взглянул на собеседника, пораженный его словами. Присутствующие заключили из этого, что Кишная, как обычно, действовал скрытно и не предполагал, что появление его в этой местности было замечено.

– Посмотри на нас хорошенько, – сказал Сердар, продолжая допрос, – ты всех знаешь, кто находится здесь?

– Нет, – отвечал факир, внимательно рассматривая присутствующих.

– Можешь поклясться?

– Клянусь Шивой, богом, который наказывает клятвопреступников.

– Итак, ты не знаешь нас, тебе незачем мстить нам, и ты соглашаешься служить человеку, принадлежащему к касте, презираемой всеми в Индии, чтобы предать нас ему.

Индиец не отвечал, но всем было видно, что он борется с сильным волнением.

– Я думал, – продолжал Сердар, – что факиры посвящают свою жизнь богам и что среди них не найдется ни одного, кто согласился бы служить шпионом разбойников и убийц.

– Рам-Чаудор не был шпионом, Рам-Чаудор никогда не делал зла, – мрачно отвечал индиец, – но у Рам-Чаудора есть дочь. Она была радостью дома, а теперь старая Парвади оплакивает свою дочь Аньяму, которую похитили тхаги, чтобы принести в жертву на следующую пуджу… Рам-Чаудор стал малодушен, когда Кишная сказал ему: «Сделай это, и твоя дочь будет тебе возвращена». И Рам-Чаудор сделал, что сказал Кишная, чтобы старая Парвади не плакала дома и чтобы отдали ему Аньяму.

И по мере того, как он говорил, все больше и больше прерывался его голос, и крупные слезы текли у него по лицу. Глубокое молчание царило в гроте. Закаленные люди, сто раз жертвовавшие жизнью на поле боя, испытывали большое волнение и сочувствовали отцу, который оплакивал свою дочь, сочувствовали, совершенно забыв, что он хотел предать их жестокому врагу.

Спустя несколько минут Сердар снова заговорил с ним, стараясь придать своему голосу строгость.

– Итак, ты признаешься, что нашей жизнью ты хотел выкупить жизнь своей дочери. Какое наказание заслужил ты за это?

– Смерть, – отвечал индиец совершенно уверенным голосом.

– Хорошо, ты сам произнес свой приговор.

Бросив многозначительный взгляд на своих товарищей, Сердар продолжал:

– Даю тебе пять минут, чтобы приготовиться к смерти.

– Благодарю, Сахиб, – сказал факир без всякого бахвальства, – я хотел бы только проститься с бедными животными… они всегда были мне верны и так любили Аньяму.

– Ага, вот куда! – воскликнул Барбассон по-французски, полагая, что индиец не понимает этого языка. – Это своего рода маленький фокус, чтобы пантеры защищали его, а самому дать тягу.

– Ошибаешься, Барбассон, – сказал Рама-Модели, – ты не знаешь людей нашей страны. Человек этот приготовился к смерти и не убежит.

– Эх! Я согласился бы на опыт, не будь он так опасен.

– Я отвечаю за него, – сказал заклинатель.

– И я также, – прибавил Нариндра.

Нана Сахиб склонил голову в знак согласия.

Сердар подчинился этому единодушному решению.

– Если все удастся, как я предполагаю, – сказал он, – мы сделаем из него превосходного новобранца, верного слугу.

Он подал знак факиру следовать за ним и направился к выходу во внутреннюю долину, где оставались пантеры, приказав Сами стоять наготове с карабином в руках, ибо не хотел сделаться жертвой своего великодушия.

Тут произошла действительно необыкновенная сцена. Выйдя из пещеры, Рам-Чаудор кликнул животных, резвившихся в долине. Пантеры сразу бросились к нему. Они лизали ему руки, лицо, весело повизгивая и мурлыча с невыразимой нежностью. Затем сворачивались у его ног, поднимались и одним прыжком перескакивали через него, делая вид, что хотят убежать, затем возвращались, вновь ложились у его ног и взглядом вымаливали ласки, которые несчастный факир щедро раздавал им.

– Я взял их совсем маленькими, – сказал он Сердару, – всех из одной берлоги. В то время они ничего не видели, а когда начали ходить и играть, то принимали меня за мать и кричали, если я уходил. Они никогда и никому не сделали ничего плохого, возьми их во искупление того зла, которое я хотел всем вам сделать… Ну, теперь я готов.

– Хорошо, – сказал Сердар, заряжая револьвер.

– О, только не здесь, они разорвут тебя, как только увидят, что я падаю.

– Войдем в пещеру, они ничего тогда не увидят.

Они вошли в пещеру, и камень тотчас закрылся за ними. Пантеры теперь не могли защитить своего хозяина.

– Ну, Барбассон, убедились вы наконец? – спросил Сердар.

– Это выше моего понимания, ей-богу! И мне, как говорится, надо было один раз увидеть, чтобы поверить.

Рам-Чаудор ждал…

– Итак, твоя жизнь принадлежит нам.

– Да, принадлежит, – просто отвечал индиец.

– Хорошо, мы сохраним ее тебе, и, так как ты нам полезен более живым, чем мертвым, то предлагаем тебе служить нам, пока будешь нужен.

Факир, ждавший роковой выстрел, не верил своим ушам. Он, не моргнувший до сих пор глазом, вынужден был прислониться к стене, чтобы не упасть.

– Ты даришь мне жизнь?

– С условием, что ты будешь верно служить нам.

– Я буду твоим рабом.

– Знай, что мы сумеем вознаградить тебя. Пуджа в честь богини Кали совершится еще через пять недель. Мы успеем за это время наказать Кишнаю и вернуть тебе твою дочь.

54
{"b":"30851","o":1}