ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Мужайся! — крикнул он. — Соберись с силами!

— Я сделал все, что только в человеческих силах… Я только сильнее застрял между стенами… Я попробую двинуться назад… Вернемся обратно.

Неужели придется умереть здесь? Кровь Барбассона застыла в жилах, — он один знал весь ужас их положения. Барнет был еще относительно спокоен, он воображал, что возврат возможен. На это, конечно, потребуется время, потому ползти назад не так удобно, как вперед, но во всяком случае там, где они прошли, они пройдут еще раз. Но он, Барбассон! Он знал, что узкая галерея сделалась непроходимой… О! Что он чувствовал!

— Барнет, — крикнул он в приступе бессильного бешенства, — копай землю ногами, зубами, но ради всего, что у тебя есть святого на свете, двигайся вперед, несчастный, вперед! Это необходимо… галерея сзади нас обрушилась!..

При этих словах Барнет испустил крик ужаса и, почти обезумев от страха, собрал остаток всех своих сил, уперся ногами в стены и сверхчеловеческим усилием двинул свое тело вперед… Ему удалось втиснуть себя всего на несколько сантиметров дальше, и он остановился неподвижный, разбитый, задыхающийся… ничего не оставалось теперь, как ждать смерти…

Тут произошла потрясающая сцена.

— Вперед! Вперед! — кричал, ревел Барбассон, который от страха дошел до безумия, — я не хочу умирать здесь… Вперед! Вперед, несчастный, или я тебя убью.

И подкрепляя слова действием, он принялся колотить своего друга кулаками и царапать его ногтями.

— Ты мне делаешь больно, — простонал янки умирающим голосом.

Слова эти, сказанные голосом ребенка, которого мучают, сразу привели в себя провансальца. Ему стало стыдно, и он заплакал.

В ту же минуту он услышал голос своего друга, в котором ничего больше не было человеческого.

— Тащи меня, Барбассон! Спаси меня! Спаси меня! Змея!

Змея! Как не подумали об этом несчастные прежде, чем отправиться сюда, в эту галерею? В Индии все решительно колеи на дорогах и полях служат убежищем этим несчастным животным, а здесь, среди развалин… Достаточно было самого простого размышления, чтобы понять, как безумна была их попытка. Змеи, да их были миллионы впереди Барнета; они бежали от него, пораженные непривычным шумом, а там, в углу, которого янки не мог видеть, в нескольких футах от его головы, сидела в гнезде кобра вместе со своими детенышами… Разбуженная шумом, она вылезла из своей грязной дыры, где спала, и бросилась к нему, шипя от злобы… На этот раз все было кончено, и бедный Барнет погиб; по его собственному предсказанию, ему не суждено было видеть восход солнца на следующий день.

Одним прыжком бросилась кобра на несчастного; она обвилась вокруг его шеи и с бешенством принялась кусать ему щеки, нос, губы, всюду, где только могла притронуться ее слюнявая, зловонная пасть… А несчастный ревел в ее ужасных объятиях, открывая рот и пробуя в свою очередь разорвать чудовище; но усилия его продолжались недолго; крики становились постепенно слабее, яд производил свое страшное, неотразимое действие… Всего три минуты продолжалась эта ужасная сцена… и все стихло… Барнет был мертв.

Барбассон потерял сознание.

Когда после продолжительного обморока он пришел в себя, — обморок длился два часа, — ему показалось, что он в Нухурмуре и лежит в своем гамаке. Но заблуждение это продолжалось недолго. Подземелье было полно каких-то странных криков, глухих ворчаний, тявканий, прерываемых пронзительными криками и страшным щелканьем зубов; можно было подумать, что здесь собрались хищники и стучат челюстями, раздробляя кости.

Ошибиться нельзя было — шакалы пожирали труп умершего… Барбассон едва снова не потерял сознания, но страх вернул ему силы. Он знал, что шакалы не нападают на живых, и затем, не было у него разве мускулистых рук, чтобы задушить первого, который вздумал бы сунуться к нему? Он осторожно протянул руку вперед… но ничего не нашел перед собой, а между тем он притрагивался к своему бедному другу перед тем, как потерять сознание. Он прислушался… Теперь он лучше отдавал себе отчет в своих чувствах и, судя по крикам шакалов, догадался, что последние должны быть далеко от него… Кончили ли они свое страшное дело?.. На свежем воздухе они менее чем в два часа могут съесть человека, но там, в этом узком пространстве, им не так легко было бы справиться. Отрывая, однако, мясо кусок за куском, им удалось освободить из тисков свою жертву и вытащить ее на воздух.

Барбассон установил этот факт, постепенно и осторожно подвигаясь вперед; узкий проход, через который не мог протиснуться Барнет ввиду своей тучности, для него, сухощавого и мускулистого, не представлял никакого затруднения, и он пополз со всею быстротой, на какую был способен. Менее чем через двадцать метров он увидел мерцающие на небе звезды, и перед ним было свободное пространство… Несчастный Барнет погиб у самого выхода.

В один момент вскочил Барбассон на ноги, и испуганные шакалы с громким тявканьем разбежались по кустам. Первым движением его было бежать к тому месту, где перед ним была стая шакалов, в надежде отнять у прожорливых животных останки своего бедного друга, но он ничего не нашел там, — беглецы унесли с собой в джунгли все до последнего куска.

Осторожно стал он пробираться в чащу, время от времени оглядываясь назад, чтобы убедиться, не заметили ли его побега в лагере тугов. К счастью, выход из галереи находился в совершенно противоположной стороне, а в шалашах, устроенных среди развалин, все покоилось мирным сном. Как безумный, бросился он в сторону Веглура, находившегося в десяти милях оттуда, на окраине равнины, где начинались первые уступы Нухурмура. Было часа три утра, и свежий ночной воздух действовал успокоительно на его взволнованную кровь; он употребил два часа на то, чтобы пробежать это пространство, — настоящий подвиг, которому позавидовали бы древние состязатели в беге и который боги Индии совершают ежедневно.

Солнце не показывалось еще, когда он постучался в дверь Анандраена, члена общества «Духи Вод», который втайне исполнял все поручения обитателей Нухурмура.

— Кто там? — спросил индус, не выходя из дверей.

— Отвори скорее, это я, Барбассон.

— Пароль?

— Ах, да, — воскликнул авантюрист, — я и позабыл: «Мысль Нары (божественный дух) носится над водами».

— Войди! — сказал индус, отворяя дверь.

— Скорей, скорей! Лошадь! — крикнул Барбассон. — Дело идет о жизни Сердара.

Спокойно, не волнуясь, вынул индус серебряный свисток и извлек из него пронзительный свист, на который тотчас же явился молодой метис.

— Куда ты хочешь ехать? — спросил Анандраен.

— В Гоа.

— Через сколько времени ты хочешь быть там?

— По возможности скорее.

— Оседлай Нагура, — приказал индус метису.

Затем он обратился к провансальцу, называя его тем именем, которое было известно туземцам:

— Что случилось, Шейк-Тоффель?

— Сердар уехал на Цейлон.

— Знаю. Сами приходил вчера вечером из Нухурмура и спрашивал меня, не видел ли я тебя с Барнетом.

— Барнет умер.

Индус не моргнул бровью и спросил только:

— А Сердар?

— Сердара ждет не лучшее, если я не попаду в Гоа раньше его отъезда. Вильям Броун, губернатор, предупрежден об его приезде, и наш друг рискует угодить прямо в засаду.

— Надо присоединиться к нему раньше, чем он прибудет в Пуант де Галль, если ты не застанешь его в Гоа.

— Как же догнать «Диану»?

— Найми яхту!

— Найду ли в Гоа?

— Найдешь.

— Где? Я никого не знаю.

Анандраен тотчас начертал чье-то имя на пальмовом листе, какие балаганы или люди с весом носят всегда при себе. Барбассон прочитал:

— Ковинда-Шетти.

— Это туземный судохозяин, — продолжал индус, — член нашего общества на португальской территории.

В эту минуту привели Нагура, чудную лошадь с острова Суматры, которая была достойна занимать место в конюшнях раджи.

— Обыкновенной лошади нужно два дня, чтобы добежать до Гоа, — сказал Анандраен, трепля лошадь по шее, — с Нагуром ты будешь там сегодня вечером.

75
{"b":"30852","o":1}