ЛитМир - Электронная Библиотека

— Возможно, не знаю, однако мне так показалось.

И в то же время думала: «Я не могла ошибиться, женщина не чертыхнется, свалившись на вас и разбудив вас, мне бы следовало им это объяснить».

Слишком много ей следовало бы им объяснить, а потому она просто продолжала упрямо качать головой, подняв глаза на худого инспектора с выступающими скулами. Она снова представила себе коридор, где было полным-полно пассажиров перед отходом поезда, и паренька лет пятнадцати, печального и светловолосого, стоявшего возле их двери и посторонившегося, чтобы пропустить ее в купе. Вряд ли это был именно он, но этот паренек со светлыми волосами и очень черными глазами в сером твидовом костюме из магазина готового платья связывался в ее сознании с ночным происшествием, с голосом, шептавшим с верхней полки что-то такое, отчего девушка из Авиньона смеялась тихим, приглушенным смехом, раздражавшим ее так же, как головоломка молодого инспектора в коротком пальто.

— Когда вы проснулись утром, женщины с верхней полки уже не было в купе?

Она ответила «нет», продолжая отрицательно качать головой, как бы говоря: нет, я не ошиблась, просто не понимаю, я могла бы вам объяснить, но для этого мне пришлось бы рассказать вам о юноше, который коснулся указательным пальцем моего колена, когда я возвращалась от парикмахера, и поцеловал меня во время первой же встречи в кафе напротив кинотеатра «Дантон», рассказать о вещах, которые причинили мне немало страданий и которые покажутся вам отвратительными, — нет, этого я не могу.

— Я не видела ее. Я пошла переодеться в туалет около шести или семи часов, не помню точно. Во всяком случае, когда я вернулась, в купе ее уже не было. А женщина, которую потом задушили, еще лежала на своей полке, она улыбнулась мне, когда я наклонилась, чтобы убрать пижаму в чемодан. Девушка из Авиньона натягивала на себя платье, которое, видимо, сняла в темноте. Я это хорошо помню, потому что мы еще пошутили. Ей было трудно надеть платье, лежа на спине под одеялом. В конце концов она приподнялась, сказав: «Ну и пусть, да к тому же мужчины еще спят».

Мужчина в кожаном пиджаке еще храпел, и даже очень громко, лицо у него было скорбное и бесконечно усталое. Глядя на его руки, она решила, что он докер или механик, что-нибудь в этом роде. Его фибровый облезлый чемодан синего цвета с потертыми уголками стоял у него на полке в ногах. Кабур лежал неподвижно, и она подумала: он, вероятно, смотрит, как одевается эта девушка с голыми плечами, а она, бесстыдница, возможно, об этом догадывается. Все это было отвратительно и фальшиво, как все, что отвратительно. Бедный малый, он, возможно, думал совсем о другом, она поняла это, когда он спустился вниз: бледный, осунувшийся, с выражением омерзительной покорности в глазах.

— Вас кто-нибудь встречал на вокзале?

— Нет. Почему вы об этом спрашиваете?

— Так, просто.

Он казался таким огромным. Он спрятал в карман пальто свой красный блокнот. Она глупо добавила, все еще глядя на него:

— Если вы мне позволите высказать свое мнение, никто из тех, кого я видела в купе, не мог совершить это ужасное преступление, это я интуитивно чувствую.

Высокий инспектор покачал головой, вероятно, ему стало неловко, сказал «спасибо» и взглянул на молодого блондина, который тоже поднялся, думая о чем-то своем, и, глядя куда-то вдаль, заправил свое клетчатое кашне в пальто.

Она проводила их в переднюю.

— Не могли бы вы зайти к нам завтра на набережную Орфевр? — спросил тот, чья фамилия кончалась на «о», она бы снова наверняка ее исковеркала, если бы попыталась произнести.

Он сказал, что будет ждать ее в десять часов на четвертом этаже в комнате 303. И добавил, что, может быть, за это время она вспомнит еще какие-нибудь подробности, а сам он обдумает все, что она им рассказала, ей надо будет дать им свидетельские показания, вот и все, она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной, измученная, недовольная собой, а они уже ушли.

Три минуты спустя в дверь опять позвонили. За это время она успела вернуться в гостиную, но у нее не хватило мужества опуститься в то же самое кресло, потому что она боялась еще острее почувствовать разочарование, и она прилегла на диван, прикрыв рукой глаза. Она поднялась, догадавшись, что звонит молодой инспектор, она не знала, почему он вернулся, но поняла это сразу, когда рука ее вдруг нащупала на диване забытую им головоломку.

Плоская металлическая коробочка, три десятка фишек с цифрами, черными цифрами на красном фоне, маленькие квадратики, которые, передвигая, следует выстроить по порядку, обычная игрушка.

В передней она снова чуть не потеряла туфлю без задника и, прежде чем открыть, взглянула на себя в «ведьмочку — зеркальце с выпуклым стеклом, висевшее у двери. Совсем близко в этом выпуклом зеркале она увидела свое лицо, похожее на лицо надзирательницы, которая была у них в пансионе лет двадцать пять назад, смешное лицо с огромными черными глазами, высоким открытым лбом и длиннющим носом. «Чем-то я напоминаю Кабура», — подумала она.

Белокурый инспектор в коротком пальто и клетчатом кашне улыбался своей великолепной дерзкой улыбкой, она у них всегда на губах, когда вы им нужны. Он сказал, что кое-что у нее позабыл, и уверенно вошел в квартиру.

Она закрыла дверь и последовала за ним в гостиную. Он направился прямо к дивану и, наклонившись, принялся искать головоломку.

— Она у меня.

И она показала металлическую коробочку, не раскрывая ладони.

Он подошел к ней и, поскольку она не отдавала головоломку, прижимая руку к груди, спокойно посмотрел на нее с той притворно невинной улыбкой, которая присуща им всем, и сказал:

— Извините, я забыл ее у вас.

И он протянул руку, она же подумала: ты должна отдать ему головоломку, он же полицейский инспектор, ты с ума сошла. Она отвела руку с глупой улыбкой, зная, что улыбка глупая, и вдруг сразу вернула ему игрушку. Она почувствовала прикосновение его горячей ладони, а он продолжал смотреть на нее все тем же безразличным взглядом, не улыбаясь.

— К тому же мы забыли задать вам еще один вопрос.

Ей пришлось отступить на шаг, так как он, пряча в карман головоломку, подошел к ней почти вплотную: оказалось, что они с ним почти одного роста.

— Когда вы выходили из купе, жертва, вероятно, тоже собиралась покинуть поезд?

— Не знаю. Думаю, что да. Я попрощалась с ней и с девушкой из Авиньона. Полагаю, они обе готовились выйти из вагона.

У него был резкий голос, менее приятный, чем у другого инспектора, вероятно, ждавшего его внизу в машине.

— Да, довольно много. Но я не стремилась выйти одной из первых, я терпеть не могу толчею.

— При выходе вы не заметили ничего такого, что могло бы быть связано с убийством?

Она ответила, что подумает, что была не очень внимательна. Она, конечно, никак не могла предположить, что в купе, которое она покинула, задушат женщину и молодой полицейский инспектор станет требовать у нее отчета.

Он улыбнулся, сказал: разумеется, и направился мимо нее в прихожую. Перед «ведьмочкой», висевшей на стене у самой двери, он задержался, взглянул на себя в кривое зеркальце и заметил:

— Забавная штуковина, ну и видик же у тебя в ней.

Он похлопал рукой по карману, в котором лежала его головоломка. Признался, что повсюду всегда все забывает. Спросил, не бывает ли и с ней такое.

— Нет, не думаю.

Он покачал головой, сказал: может, они еще встретятся завтра, «если я буду там, когда вы придете».

— Мне кажется, я была вам не слишком полезной.

Он возразил, нет, почему же. И сам отворил дверь.

— В этой истории с Кабуром все-таки есть что-то новенькое. Мы сейчас едем к нему. Посмотрим, попытается ли он скрыть что-либо от нас.

— Вы подозреваете его?

— Кто? — спросил он. — Я? Я никого не подозреваю. Если уж сказать вам правду, я очень плохой полицейский, терпеть не могу подозревать людей. Предпочитаю осуждать всех разом. Нет на свете невиновных. А вы верите в невиновность?

17
{"b":"30856","o":1}