ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Тарака больше не веселился.

— Что это за проклятие Будды, — спросил он снова, когда почувствовал, что присутствие Сиддхарты снова давит на него.

Сиддхарта не ответил.

— Я чувствую, — продолжал Тарака, — что скоро отдам тебе обратно твое тело. Я устал от этого спорта, от этого дворца. Мне все надоело, и я думаю, что близок день, когда мы начнем войну с Небом. Что ты на это скажешь, Связующий? Я же говорил, что сдержу слово.

Сиддхарта не ответил.

— Моя радость уменьшается с каждым днем. Ты знаешь, почему это, Сиддхарта? Не скажешь ли, почему ко мне приходят странные ощущения, угнетают меня в самые сильные моменты, ослабляют меня и отталкивают прочь как раз тогда, когда я мог бы ликовать, мог быть полным радости? Это и есть проклятие Будды?

— Да, — сказал Сиддхарта.

— Тогда сними свое проклятие, Связующий, и я уйду в тот же день. Я отдам тебе обратно твою плотскую одежду. Я снова жажду холода, чистого ветра высот! Ты освободишь меня сейчас?

— Слишком поздно, глава Ракшасов. Ты сам навлек на себя это.

— Что именно? Как ты связал меня на этот раз?

— Помнишь, когда мы стояли на балконе, ты насмехался надо мной? Ты говорил, что я тоже получал удовольствие от зла, которое ты делал. Ты был прав, потому что все люди имеют в себе и темное, и светлое одновременно. У человека множество частей, он не чистое, яркое пламя, каким был когда-то ты. Его разум часто воюет с эмоциями, а его воля — с желаниями. Его идеалы отличаются от его окружения, и он следует им, он глубоко сознает утрату старого; но если он не следует этим идеалам, он ощущает боль, отказавшись от новой, благородной мечты. Что бы он ни делал, все представляет собой одновременно выигрыш и потерю, приход и уход. И он всегда скорбит об ушедшем и в какой-то мере боится нового. Разум противится традиции. Эмоции противятся ограничениям, которые накладывают на человека окружающие его люди. И всегда из этих разногласий встает то, что ты в насмешку назвал проклятием человека — грех, вина!

Пойми теперь, что, поскольку мы существовали в одном теле, и я участвовал в твоих делах не всегда против своей воли, дорога, по которой мы шли, не была той, где все движение идет в одном направлении. Как ты исказил мою волю своими делами, так исказилась и твоя воля от моего отвращения к некоторым твоим деяниям. Ты познал то, что называется грехом, и он всегда будет падать тенью на то, что ты ешь и пьешь. Вот почему твоя радость разрушена. Вот почему ты теперь хочешь улететь. Но это не даст тебе ничего: чувство вины пойдет за тобой через весь мир. Оно поднимется с тобой в области холодных, чистых ветров. Оно будет преследовать тебя, куда бы ты ни пошел. Это и есть проклятие Будды.

Тарака закрыл лицо руками.

— Остается только плакать, — сказал он через некоторое время.

Сиддхарта не ответил.

— Будь ты проклят, Сиддхарта, — сказал Тарака, — ты снова связал меня и ввел в еще более страшную темницу, чем Адский Колодец!

— Ты сам себя связал. Ты нарушил наш договор. А я держал его.

— Люди страдают, когда нарушают договор с демонами, — сказал Тарака, — но Ракшасы доселе никогда не страдали.

Сиддхарта не ответил.

* * *

На следующее утро, когда он сел завтракать, раздались удары в дверь его комнат.

— Кто смеет? — закричал он.

Дверь с грохотом распахнулась, петли вылетели из стены, засов переломился, как щепка.

В комнату упал Ракша — голова рогатого тигра на плечах обезьяны, ноги с громадными копытами, руки с когтями. Из его рта шел дым, когда он сначала стал прозрачным, затем снова обрел полную видимость, снова растаял и опять возник. С его когтей что-то капало — но не кровь, а на груди был обширный ожог. Воздух наполнился запахом паленой шерсти и горелой плоти.

— Мастер! — кричал он. — Пришел чужеземец и просит у тебя аудиенции.

— И тебе не удалось убедить его, что я недоступен?

— Господин, множество людей-стражников напало на него, но он сделал жест… он махнул им рукой, и вспыхнул свет такой яркий, что даже Ракша не мог смотреть на него. Секунда — и все стражники исчезли, словно их никогда не было… А в стене, перед которой они стояли, громадная дыра… И ни одного камешка не упало, гладкая, чистая дыра.

— А затем ты напал на него?

— На него кинулось много Ракшасов, но вокруг него было что-то, отталкивающее нас. Он снова сделал жест, и трое наших исчезли в свете, который он им швырнул… Я не получил полной силы этого света, меня только задело слегка. И он послал меня с поручением… Я больше не могу удерживать себя в форме…

И с этими словами он исчез, и там, где лежало это существо, повис огненный шар. Теперь его слова шли прямо в мозг.

— Он приказал тебе немедленно принять его. И еще он сказал, что разрушит этот дворец.

— А те трое, которых он сжег, обрели собственную форму?

— Нет, — ответил Ракша. — Их больше нет…

— Опиши мне этого чужака! — приказал Сиддхарта, с трудом выдавливая слова из собственных губ.

— Он очень высокий, — сказал демон, — в черных брюках и сапогах. А до талии какая-то странная одежда, вроде перчатки без всяких швов. Она натянута только на правую руку, идет вверх, через плечи, обертывает шею и всю голову туго и гладко. Видна только нижняя часть лица, потому что на глазах его большие черные очки, наполовину выступающие по сторонам лица. На поясе у него короткие ножны из такого же белого материала, как и одежда, но в них не кинжал, а жезл. Под тканью одежды, там, где она перекрещивается на плечах и поднимается к затылку, заметен горб, как будто там лежит небольшой сверток.

— Господин Агни! — сказал Сиддхарта. — Ты описал Бога Огня!

— Ага, наверное, так, — сказал Ракша. — Я заглянул под его плоть и увидел цвета его сущности. Там пламя, похожее на сердцевину солнца. Если существует Бог Огня, то это он и есть.

— Теперь мы должны бежать, сказал Сиддхарта, — потому что здесь будет великое пожарище. Мы не можем бороться с этим существом, так что давай побыстрее убираться.

— Я не боюсь богов, — сказал Тарака, — и хочу проверить его силу.

— Тебе не одолеть Бога Огня, — сказал Сиддхарта. — Его огненный жезл непобедим. Он дан ему Богом Смерти.

41
{"b":"30876","o":1}