ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Глэй посмотрел вверх, на него. Взгляд упрека, казалось, на мгновение привел его в чувство.

Вместо:

– Спасибо, Хейдель, – он произнес, – то что мы можем разделить с вами в этом случае, – и затем улыбнулся.

Хейдель повел бровью, смерть отобрала у него еще полчаса.

На этот раз, пока шло погребение, он не бормотал про себя молитву, а изучал лица четырех оставшихся. То же самое выражение. Они отправились вместе с ним, несмотря ни на что, с улыбкой. Затем ситуация изменилась, и они ее приняли. Это также не казалось и смирением. На потемневших лицах было выражение счастья. Еще, он мог бы сказать, что они знали. Каждый из них знал, что идет, чтобы умереть на подступах к Италбару.

Он высоко ценил истории о благородном пожертвовании, также как и каждый. Но такие бесполезные смерти!.. Сделать такое без особых на то оснований… Он знал – и они знали, он был уверен – что мог достичь Италбара в одиночку. На всем протяжении пути они ничего бы не смогли поделать, но шли с ним. Не существовало угрожающих им зверей, атаки которых надо было отражать; тропинка была вполне свободна, когда он ставил на нее ногу. Должно быть приятно являться просто геологом, каким он был в тот день…

Двое умерли после ленча, в течение которого ели очень мало. К счастью, это была приторная лихорадка, прежде неизвестная на Кличе, которая вызывает внезапный сердечный приступ и скручивает лицо жертвы в улыбке.

Глаза человека остались открыты после конца. Хейдель собственноручно закрыл их.

Они принялись за дело снова, и ван Химак не прервался, когда увидел, что его спутники хотят выкопать четыре могилы. Он помогал и впоследствии, выжидал с ними. И долго ждать не пришлось.

Закончив, он закинул тюк на плечо и продолжал свой путь. Он не оглядывался, но перед его мысленном взором стояли те насыпи, что остались позади. Очевидно страшные примеры не могут удержать. Его жизнь проходила по такой вот тропинке. Могилы служили символом сотен – нет, вероятно тысяч – смертей, оставленных позади. Соприкасавшиеся с ним люди умерли. Его дыхание выжигало города. Там, куда падала его тень иногда ничего не оставалось.

Еще это было в его власти – прекратить течение болезни. Даже теперь он с этим намерением устало тащился в гору. По этому его часто узнавали, хотя все его имя состояло из одной буквы – Х..

День, казалось, должен проясниться, хотя он знал, что это будет наверняка известно только в полдень. Отложив выяснения, Хейдель заметил, что деревья стали ниже, просветы между листьями увеличились. Солнечный свет пробивался во многих местах и кое-где даже росли цветы – красноватые и пурпурные с венчиком и усами, золотыми и бледно желтоватыми – вьющиеся с окружающим его тихим шепотом. Дорога приобрела крутизну, но травы, что цеплялись за колени, стали короче, и несколько маленьких существ чирикали, стремительно двигаясь вокруг него.

После, возможно, получаса он смог видеть значительно дальше. На сотню метров дорога лежала свободная и просторная. Когда он преодолел эту дистанцию, ему встретился первый широкий просвет в живой кровле, а в нем стал виден громадный бледный зеленоватый бассейн – небо. В течение десяти минут, когда Хейдель шагал по открытому пространству, позади можно было видеть качающееся море сучьев, скрывающих дорогу, по которой он пришел. Через четверть мили впереди и вверху лежало то, что казалось вершиной холма, по которому он теперь поднимался. Небольшие бледно-нефритовые облака зависли над ней. Посторонитесь горы, он приближается!

Добравшись до выгодной позиции, Хейдель получил возможность увидеть то, что как он догадывался, было конечным отрезком его маршрута. Надо спуститься на несколько дюжин метров, за час пересечь долину-уровень, влезть по склону на дальнем ее конце и потом крутой подъем на высокий холм или низкую гору. Он передохнул, пожевал сухой паек, запил водой и двинулся в путь.

Переход по долине прошел без происшествий, но он сломал посох, пока добрался до ее конца.

Воздух становился все более холодным, когда он взбирался по тропинке на склоне, а день клонился к закату. К тому времени, когда достиг отметки половины подъема, Хейдель стал задыхаться, его мускулы ныли также как от напряжения последних дней. Он еще был способен посмотреть назад, на огромную теперь дистанцию, где верхушки деревьев выглядели как обширная равнина, простирающаяся внизу, под темнеющим небом и несколькими кружащимися птицами.

Он делал остановки для отдыха, тем более частые, чем ближе подходил к вершине, и по прошествии некоторого времени увидел первую звезду вечера.

Он сдерживал себя, пока стоял на широком гребне, который и являлся вершиной этой длинной, серой линии горного рельефа; к тому моменту ночь сошла и сомкнулась вокруг него. Клич не имел лун, но огромные звезды сияли как светильники, заключенные в бриллианты, а за ними их собратья поменьше пенились и кипели в миллионах лучей. Ночное небо было голубым иллюминированным.

Он пересек оставшуюся дистанцию, следуя видневшейся тропинкой, и ему открылся свет, свет, свет и множество темных форм, что могли быть только домами или движущимися наземными аппаратами. Два часа, как он полагал, и он сможет прогуляться по тем улицам, пройти среди жителей мирного Италбара, сможет остановиться в какой-нибудь гостинице, чтобы поужинать, выпить, провести обед в компании с веселым собеседником. Затем Хейдель огляделся и задумался, стоя на тропинке, по которой пришел, зная, что еще не может выполнить свою затею. Однако, вид Италбара в тот момент оставался с ним все дни его жизни.

Подавшись назад с тропинки, он нашел ровное место, чтобы разложить постель.

Он растянулся во всю свою длину, не полные шесть футов, плотно прижав руки к бокам, стиснув зубы и, на мгновение обратившись к звездам, закрыл глаза.

Через некоторое время линии на его лице сгладились, челюсти ослабли. Голова скатилась к левому плечу. Дыхание сделалось глубоким, замедлилось, казалось остановилось совсем, через некоторое время вновь восстановилось, но очень медленное.

Когда его голова перекатилась вправо, он имел такой вид, будто его лицо было заковано в панцирь, или как если бы на нем лежала в совершенстве подогнанная маска из стекла. Затем побежала испарина, и капельки, как рубины, засверкали в его бороде. Лицо начало темнеть. Оно стало красным, затем пурпурным, рот открылся, язык вывалился, воздух дыхания вошел в едином судорожном глотке, пока слюна стекала с уголка рта.

Его тело содрогнулось, он свернулся в клубок и начал дрожать крупной дрожью. Дважды глаза внезапно открывались, невидящие, и снова медленно смыкали веки. Пена выступила изо рта, он застонал. Кровь закапала из носа и окрасила усы. Периодически было слышно какое-то бормотание. Затем он надолго застыл, в конце концов расслабился и так оставался до следующего приступа. Голубой туман скрывал ступни, волновался, будто он шел через снег в десятки раз легче, чем тот, который знал. Изгибающиеся линии скручивались, переплетались, рвались, снова соединялись. И не ощущалось ни жары ни холода. Над головой не видно было звезд, только бледная голубоватая луна, неподвижно висящая в этом месте вечных сумерек. Охапки индигового цвета роз лежали слева, и голубые валуны по правую сторону.

Обойдя валуны, он стал подниматься по ступеням лестницы, что вела вверх. Вначале узкие, они становились все шире, пока их края не потерялись из виду. Он поднимался продвигаясь через голубое ничто.

Он вступил в сад.

Там были заросли всех оттенков и текстур голубого, вьюны взбирались по тому, что могло являться стенами – хотя они свивались слишком плотно, чтобы сказать наверняка – и каменными скамейками хаотично, казалось, разбросанными.

Пряди тумана здесь тоже колыхались, медленно, будто паря в воздухе. Песни птиц шли с высоты и через заросли вьюнов.

Он продвигался вперед мимо неодинаковых интервалов громадных каменных глыб, которые искрились, как куски полированного кварца. Несильные переливы танцевали над ними и полчища огромных голубых бабочек, казалось, привлекались этим сиянием. Они роились, выписывали пируэты, на мгновение вспыхивали и, взмывали в воздух.

3
{"b":"30928","o":1}