ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Навстречу действительно бежал дядюшка Ван Фу с обломком сабли в руках. Коля для безопасности спрятался за спину Богатырева. Дядюшка Ван Фу, гневно сверкая глазами, бросился было ловить Колю, но, узнав от начальника штаба, что кухня находилась под вражеским огнем, только погрозил Коле пальцем и стал считать пробоины.

— Пятнадцать дырок, — произнес он, с удивлением поглядывая на Колю, — а сам живой и конь целый остался!

— Еще одна дырка в ухе у Гнедка, — вставил Коля.

Дядюшка Ван Фу внезапно просиял и, взмахнув обломком сабли, торжественно произнес:

— О! Теперь никто не скажет, что мы не воюем!

Партизан, покрутив головой, усмехнулся:

— Ишь, как дело поворачивается! А я бы все-таки всыпал этому герою по первое число!

Так и не пришлось в этот день партизанам во-время пообедать. Иван Лукич приказал дядюшке Ван Фу как можно быстрей уходить подальше от Каменной пади. Белые каждую минуту могли обнаружить отступление партизан и броситься в погоню.

Скудные порции суповой гущи дядюшка Ван Фу роздал только под вечер. Многие партизаны во время обеда со смехом выплевывали винтовочные пули и вновь начинали обсуждать приключение с кухней.

Коля с самым скромным видом обедал в кругу друзей, а когда ему тоже попалась в ложку пуля, сказал:

— Да, горячий был денек! Набросали они сегодня мне в суп свинца.

КОПТЯЕВСКАЯ ЗАИМКА

Как ни велика тайга, только трудно в ней на долгий срок укрыться человеку. Рано или поздно набредет на его след охотник, и через неделю-другую на сотни верст вокруг уже будут знать о новом таежном жителе. Лет десять назад захотел укрыться в тайге неизвестный человек. Тайком пробрался он в таежные дебри, облюбовал солнечную падь с ключом, срубил зимовье и стал жить. Только раза два в год выбирался он из пади за мукой, боеприпасами да за одеждой, выменивая все это на пушнину. Ходил он за всем этим в самые дальние деревни, и все-таки скоро жители окрестных сел узнали о его существовании.

Как-то осенью набрели фроловские охотники на незнакомый след, пошли по следу и видят — стоит новое зимовье: мох между бревнами еще космами висит. Возле зимовья огород, три колоды пчел, на жердях медвежья шкура сохнет, на суку кедра кабаний окорок вялится. Хозяина дома не было. Охотники зашли в зимовье, вскипятили чайку, напились, посудачили да и пошли своей дорогой. Только кто-то из них заметил:

— И чего человек живет в такой глухомани? Только небо коптит.

— Право слово, коптяй и есть, — добавил другой.

Скоро к заимке пролегла через пади и мари узкая тропинка. Охотники стали наведываться к нелюдимому человеку, узнали его имя и фамилию, да кличка уже прилипла к нему пуще еловой смолы. На веки вечные превратился он в Коптяя. Коптяевскими стали звать и заимку, и падь, и ручей.

Старик Коптяй встретил партизан неприветливо. Давно он не выходил из тайги, не знал, что творится на белом свете. Он стоял у зимовья, опершись на ружье, и даже не унимал собак. К нему подошел Богатырев, поздоровался, предложил табаку, рассказал новости, и старик крикнул, наконец, на своих лаек почти ласково:

— Цыц, язви вас!

А когда через несколько дней партизаны снова отправились в поход, Коптяй пошел проводником.

Коптяевская заимка превратилась в главную базу партизанского отряда. Партизаны построили вокруг нее еще несколько изб, баню, склады для продовольствия и боеприпасов. Здесь же находились партизанский госпиталь, оружейная мастерская и даже фабрика ручных гранат.

На заимке постоянно находились Лука Лукич со своим другом Максимом Петровичем, Левка, Сун, Кеша, Коля и дядюшка Ван Фу. С кухней передвигаться по тайге было невозможно, и повар занимался теперь заготовкой продуктов: сушил и солил оленье и козье мясо, добытое партизанами на охоте, пек хлеб на весь отряд, сушил сухари, собирал целебные травы для леченья больных и раненых.

Лука Лукич заведовал всем хозяйством. Максим Петрович и Гриша Полторы бродяги, у которого очень медленно заживала раненая нога, ремонтировали оружие. А когда после удачного налета на склад боеприпасов партизаны принесли несколько ящиков динамита, они стали делать ручные гранаты, начиняя динамитом консервные банки.

Кеша и Коля, несмотря на строжайший запрет Ивана Лукича, два раза убегали вслед за партизанским отрядом, за что и получали нагоняи. Смирились они со своей участью «тыловых крыс» только после того, как командир приказал всем мальчикам нести охрану заимки, предупредив, что если они уйдут с поста, то разговор будет «по-партизански».

Кешка ударил об землю свою бескозырку и на потеху всему отряду крикнул:

— Нет правды на земле, нет ее и выше — сказал маляр на крыше! — и пошел к Максиму Петровичу получать американский карабин.

Коля считал себя работником штаба, лихим военным и потому гораздо тяжелее остальных ребят перенес этот удар. На одной из захваченных в бою повозок Коля нашел великолепные галифе малинового цвета и английский темно-зеленый френч. Не беда, что все это шилось на довольно солидного вояку и френч больше походил на пальто. Коля обрезал его полы так, чтобы из-под них виднелись штаны, и засучил рукава. Так же смело он расправился со штанами. В довершение своего наряда он выпросил у Кешки пулеметную ленту, туго перепоясался ею и развесил на ней все свое оружие. Спереди у него грозно свисала граната-бутылка, слева — обрубленная дядюшкой Ван Фу никелированная сабля, заменившая ему, как Коля объяснил, морской кортик; справа через плечо была надета кожаная сумка. Бравый вид Коли Воробьева приводил партизан в восторг и вызывал нескрываемую зависть не только у всех деревенских ребят, когда он ходил с дедом Коптяем в ближнее село, но даже и у Кешки, хотя пулеметчик тоже не мог пожаловаться на бедность своего костюма и оружия.

Кеша носил кожаные штаны, бушлат, неизменную тельняшку. Он был весь во всех направлениях обмотан пулеметной лентой, на поясе у него болтались даже две американские гранаты. Однако Кешка с болью в сердце сознавал, что такого залихватского форса, как у Коли Воробьева, у него не было.

Вот уже прошла неделя, как партизанский отряд ушел на «операцию», то есть в новый поход против американцев, которые захватили сучанские копи и всю сучанскую железнодорожную ветку.

На заимке жизнь текла так же размеренно и четко, как на корабле: Лука Лукич ввел здесь строгие судовые порядки. Круглые сутки караул нес охрану заимки, а остальные партизаны от зари до зари были заняты работой. Бывший шкипер приказал, чтобы даже «подвахтенные» в карауле не сидели сложа руки, а заготовляли на зиму виноград и ягоды лимонника. Из винограда дядюшка Ван Фу делал вино, а из ягод лимонника лекарство. Караульную службу мальчики несли по двое: Левка с Суном, а Кеша с Колей. Кроме мальчиков, для несения караульной службы привлекались все легкораненые.

…Рано утром Лука Лукич крикнул Колю и вместе с ним зашел в зимовье к деду Коптяю. Старик сидел у оконца и резал ножом корешки махорки.

— Кстати запасаешься! — пожал ему руку Лука Лукич.

— Никак уходим?

— Да вот думаю вас с Николаем в село послать.

— Какая нужда?

— Нужда большая. Гранаты не из чего делать, ни одной консервной банки не осталось, да и чугун на исходе.

— Это мы живо провернем! — важно сказал Коля. — В деревне этих банок столько, что по улице не пройдешь. Оттуда японский батальон только позавчера ушел.

Дед Коптяй взглянул на Луку Лукича и, не сказав ни слова, стал сметать со стола в кисет мелко изрезанные корешки махорки.

Не прошло и получаса, как Рыжик огненным клубком выкатился с заимки, за ним, держа под уздцы Гнедка, важно шествовал Коля, а позади них шел дед Коптяй, сосредоточенно посасывая трубочку.

Проводив Колю, Кешка стал помогать дядюшке Ван Фу. Сняв тельняшку, он начал месить тесто в липовой колоде. Левка и Сун сменили на посту Гришу Полторы бродяги.

Левка сидел на вершине сопки, зажав карабин между коленями, и пристально следил за широкой падью, через которую вела тропа из села на Коптяевскую заимку.

38
{"b":"30949","o":1}