ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Только сейчас, перед тем как вы вошли, мистер Чевер передал мне из своей машины, что будет только к вечеру. Сейчас он едет в порт. Ведь сегодня отходит «Глория», на ней уезжает Джейн. — Секретарша умолкла, часто дыша.

— Так что же все-таки сообщил вам мистер Чевер такое, что так взволновало вас?

— Он… он сказал, что на вас совершено нападение. Вашу машину изрешетили из пистолетов, а вас… Выходит, теперь другого кого-то убили. Мистер Чевер ехал на встречу с вами… и когда узнал про это страшное происшествие, то позвонил мне… Какой ужас!

Томас Кейри прошептал:

— Бедный Марк, — и в его живом воображении возникла не раз виденная картина: машина, изрешеченная пулями, с выбитыми окнами, скучающие полицейские, привыкшие ко всяким ужасам на дорогах, карета «скорой помощи», окровавленное тело на полотняных носилках… Сегодня вместо Марка должен был лежать на них он, Томас Кейри, и только непостижимая уму случайность подставила вместо него другого…

ПЛАВУЧИЙ ЯКОРЬ

В фонаре выгорел весь керосин. Горшкову еще никогда в жизни не приходилось бывать в такой кромешной тьме. И без того тесный, сырой кубрик показался матросу ящиком, в котором его швырнули в бушующее море. Страх с новой силой нахлынул на него. Он с минуту стоял в ожидании неизбежного конца, вцепившись в бортик рвавшейся из рук койки. Но и опять он нашел в себе силы попытаться заглянуть в «корень вещей».

«Ну раз так приходится, — думал он, — осталось одно — умереть с достоинством. Я моряк, а смерть для моряка в море дело обыкновенное. Только пришла она очень рано ко мне. Я еще не пожил как следует. Ничего не видал. А так мечтал поплавать по теплым морям, побывать в Австралии, на Цейлоне…»

Во время этого предсмертного внутреннего монолога он почувствовал, что произошло какое-то благоприятное событие, что-то изменилось. Катер так же бросало, как на гигантских качелях, — вверх, вниз, вверх, вниз, но не стало мучительных рывков бортовой качки. Сначала Алексей подумал, что наконец-то моторист Петрас Авижус запустил свои моторы и катер двинулся на волну.

Словно в отместку катер стремительно взлетел, а затем покатился вниз по крутому склону волны. Горшков присел на корточки и заскользил к столу; ухватившись за ножку, ждал, пока прекратится этот полет. Наконец палуба выровнялась и, накренившись к корме, устремилась вверх.

Горшков ощупью пробрался к своей кровати, на которой лежали его полушубок и шапка. Шапки не нашел, а полушубок нащупал у стенки вместе с мокрой подушкой. Надевая мягкую овчину, он только теперь почувствовал стылую дрожь: он весь промок, а зубы отбивали частую дробь. Запахнувшись, Алексей стоял, блаженно ощущая, как тепло от спины идет к рукам, груди, ногам. Неожиданно он обнаружил и шапку — она плавала в воде под ногами. Подержав ее в руках и убедившись, что шапка промокла насквозь, он зашвырнул ее на койку. Подняв воротник, шагнул к трапу: больше он не мог оставаться в этой могильной сырости и темноте. Он поднимется к старшине и отговорит его от безумного шага. Катер теперь хорошо отыгрывается на волне. Ветер стихает. Нельзя плыть к берегу на пробковых матрасах.

С трудом переборов силу ветра, Алексей открыл дверцы кубрика. Затем упал грудью на комингс и, срываясь со ступенек трапа, медленно выполз на палубу. Ветер прижал его к небольшой надстройке над кубриком, ворвался под полушубок, стаскивая его с плеч. Горшков уцепился за поручни, покрытые корочкой льда, по льду на палубе скользили подошвы сапог. Волны поразили его своей высотой. Они показались ему заснеженными сопками, пришедшими вдруг в движение, и все они катились к их крохотному суденышку. Подгоняемый ветром, катер убегал от них, увертывался, перепрыгивал через водяные пропасти, стремясь куда-то в белесую мглу. Низко летели черные облака, в разрывах между ними мелькало зеленоватое небо с яркими звездами. Все это Горшков сразу схватил взглядом и запомнил на всю жизнь. Как ни страшно выглядел океан, как ни сильно бушевал ветер, все же на палубе он почувствовал себя лучше, увереннее. Здесь можно было бросить вызов природе, помериться силами с нею.

Прежде чем осилить несколько шагов вдоль борта к рубке, он заметил, что от буксирной скобы в воду уходит тонкий стальной трос.

«Не выбрали», — решил он и попробовал потянуть за него. Собственно, это его обязанность — смотреть за концами, не допускать, чтобы они свешивались за борт, ведь такой трос может намотаться на винты. И что, если уже намотался и потому молчат машины? Конец не поддавался.

«Винты заклиниваются, а я дрыхну. Тоже мне старшина! Пожалел, не разбудил вовремя. Боится, что меня смоет за борт. Как бы самого не смыло! А вдруг смыло, пока я там катался по темному кубрику?»

Рывком отворил двери в рубку. Ветер подтолкнул его, и он уткнулся головой в широкую спину старшины, стоявшего за штурвалом.

— Закрывай! — рявкнул старшина Асхатов, не оборачиваясь. Когда Горшков закрыл двери, сказал уже тише, словно оправдываясь: — Меня и так насквозь просифонило.

— Вы почему не разбудили? — спросил Горшков с обидой в голосе.

— Пожалел. Не дай бог, думаю, еще сильнее расхворается. Да и делать тебе здесь нечего было.

— Как нечего? В рейс пошли, а мне нечего делать?

Асхатов усмехнулся:

— Рейс, говоришь? Ерунда, брат, получилась, а не рейс. Надо было всего метров на сто отойти к пирсу, подальше от парохода. Наваливаться он стал на нас кормой. Растяпы, поставили раком суденышко! И вот на тебе, перешли…

— Что, ветром подхватило?

— Если бы ветром. Прямо стена ударила с гор, упала. Со снегом. Все закрыло. Опомниться не успели, как в пролив вынесло.

— В проливе — это ничего…

— Ничего, говоришь? Из пролива часа два как выволокло. Ты что, по волне не видишь, что мы в Тихом? От гребня до гребня метров сто пятьдесят. Во дает так дает! Ну и спать ты здоров, Алеха! Впервые человека встречаю, чтобы дрыхнул в такую штормягу.

— Да я бы и не проснулся, если бы из койки не вылетел… Мне снилось, что я на ринге…

— Где?

— Да на ринге.

— Бокс?

— Дрался с Мохаммедом Али.

— С кем? С кем?

— С чемпионом мира.

— Ну и как?

— Послал в нокдаун.

— Он тебя?

— Я его… Прямым в челюсть — и тут же сам полетел…

— Понятно. Не хватайся за штурвал, держись за поручень.

— Бросает.

— А ты не дрейфь.

— Я и не дрейфлю. — Горшков посмотрел на компас в нактоузе. Картушка не светилась. Тлел голубоватым светом только фосфорический кончик стрелки. Но сейчас по этой светящейся полоске нельзя было определить, куда несет катер: полоска металась из стороны в сторону. — У вас здесь потише, — сказал Горшков, — не так грохочет, и посветлее. В кубрике прямо страшно: и свист, и вой, и темнота. Мне сто раз казалось, что мы вот-вот перевернемся.

— Ты больше об этом думай, веселей будет.

— Какое там веселье, товарищ старшина!

— Ну и паниковать нечего. Обыкновенный штормяга, и наш старичок поныривает, как утка в озере. Его, Алексей, потопить нелегко. Для этой цели надо просто невероятный тайфунище, когда дома срывает с фундамента и деревья с корнем выдергивает. Да таких ураганов у нас, слава богу, не бывает. Сейчас баллов одиннадцать, не больше. Вот когда я ходил на спасателе в Восточно-Китайском море…

Они оба умолкли, ожидая с замиранием сердца, поднимется ли катер на новый гребень. Но тот легко взлетел на волну и, помедлив на вершине, вздрогнув, понесся вниз.

— Как на салазках! — сказал Горшков, почти совсем оправившись от страхов, пережитых в кубрике. Здесь, рядом со старшиной, привычно крутившим штурвал, хотя и было тоже страшновато, да уже не так. Присутствие старшины вселяло уверенность, что все обойдется хорошо, да и стыдно было рядом с ним выказать трусость.

Горшковым вдруг овладела жажда деятельности, он вспомнил про замеченный им за кормой трос, и ему захотелось пойти и немедленно выбрать его на палубу.

7
{"b":"30951","o":1}