ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Да один я раненый, один! Из «узи» мне руку царапнуло, товарищ капитан.

А голова… – ротный повар смутился. – Голову мне вазой…

– Чем-чем?! Впрочем, обожди, – капитан обернулся, поискал глазами. – Связь, бегом ко мне.

Рядом с командиром вырос боец с радиостанцией.

– Есть связь, товарищ капитан!

– Давай вызывай Климова. Передай ему условное число: «двадцать два». Чтоб к двадцати двум часам был здесь с этой черной макакой и всей ее Соцпартией! Я знаю, что тут скоро начнется. Скоро пленные захотят писать и какать. Причем хотеться будет часто, потому что у них стресс. Мы умаемся их в сортиры водить… Теперь докладывай про вазу, Врунов.

Радист повернулся спиной к ближайшему десантнику:

– Лови-тяни!

Со спины радиста десантник принял портативную радиостанцию, умещавшуюся в специальном ранце. Вытянул антенну в направлении соседнего окна. Радист уже сидел на корточках в наушниках и крутил ручку настройки.

– Как раз о сортире речь, товарищ капитан, – обрадовался Врунов. – Открываю я, значит, дверь. Ну, чтоб двух черномазых туда запихнуть. А оттуда, из двери, черная рука с вазой. Хлобысь мне по лбу!

Ё-моё! У меня искры из глаз…

– Это и так ясно. Короче.

– Есть короче! Короче, я упал. А они из сортира в торец коридора, это рядом. Там пожарная лестница снаружи. Хотели по ней на крышу. К вертолетам…

– Так, с вазой пока отставить. А рука?

Всем, что было в бою, нужно интересоваться немедленно. Пока не потускнело и не слишком исказилось в памяти. Рапорты капитана Кондратьева отличались предельной точностью.

– А рука? Ну что рука. – Врунов смутился, – Я сразу и не заметил. Рикошетом, должно быть. Главное, что гнется.

– Из них ни один не ушел?

– Только стекло успели разбить. Видят, мы их перестреляем, когда станут на лестницу вылезать. Побросали свои «узи» и руки вверх сделали!

– Так, хорошо, – Кондратьев на миг задумался. – Слушай, Врунов. У меня к тебе два вопроса. Первый. Что еще за ваза в сортире у черномазых? Ночная ваза? Горшок, что ли?

– Никак нет. На горшок совсем не похожа. Горло такое узкое, что без оптического прицела не попадешь. А носик еще уже.

– И носик есть? Так какая ж это ваза?

Это больше на чайник похоже… Постой, постой… Я ж такие видал… Еще в Союзе, когда в Баку служил. У чуреков в квартирных сортирах такие. Подмываться. Они бумагу не признают… Да и в продаже она редко бывает, туалетная бумага. Жена говорила, как-то раз в очереди два часа отстояла. По десять рулонов в одни руки давали. А кувшин что, гигиенично… У этих кувшинов даже название особое есть. На букву "а" начинается, целиком не помню.

Десантники, слышавшие капитана, хохотали как безумные. Корчились, задыхались, утирали слезы. Так организм расстается с психологическими перегрузками.

Ефрейтор Тетеревский даже съехал по стене на паркет.

– Не могу-у, – стонал он, – ой, не могу-у-у-у-у… Брунову кувшином для черных задниц кочан проломили-и-и-и… Бедный Бруно-о-о-о-ов…

Капитан недовольно покосился на ефрейтора. Тот уже испускал нечленораздельное блеяние. Кондратьев сам с огромным трудом сдерживался.

– Тетеревский, отставить, – выдавил он и спохватился: – Послушай, Врунов.

Как этот черный умудрился тебе пластмассовым кувшином кочан проломить? Кувшин что, полный был? С водой?

Вопрос командира вызвал новый взрыв хохота. Туземные бюрократы, запертые за дверями всего коридора, с ужасом прислушивались. О, Солнечный бог! О, эти страшные и странные белые люди!

– Никак нет, товарищ капитан, – ротному повару вовсе не было смешно. – Я потом посмотрел. Ваза… то есть кувшин был из глины.

– Так. Мне можно посмотреть? Должен же я знать, каким оружием наносят ранения моим бойцам!

Врунов печально развел руками:

– Никак нет, товарищ капитан. Горшок разбился. Я хотел сказать, ваза… То есть – кувшин…

Десантники грохнули так, что мигнули настенные светильники. Тут уж не сдержался и капитан.

Кое-как отсмеявшись, он сказал:

– Ладно. Отвечай на второй вопрос. Ты жрать сможешь готовить?

Врунов сделал обиженное лицо:

– Ну я же повар!

– Вижу. – Капитан осторожно похлопал его по плечу. – Вижу, что повар. Останешься в строю.

11

Барабанная дробь разлеталась по окрестностям. Там-там-татата, там-там-татата, там-там-татата… Пять пар барабанщиков стояли друг против друга под кроной племенного дерева. Мелькали черно-розовые ладони. Извивались гибкие тела. Рассекали воздух конические палочки.

Население деревни в лучших галабиях толпилось вокруг. По случаю праздника Четвертого урожая на дерево были вывешены маски всех идолов народа фон, а выше прочих – маска Солнечного бога.

Жестокое солнце в тропиках. Боятся и почитают его африканцы. Скрестив руки на груди, стоял под деревом седой вождь Нбаби.

«Там-там-тататам, – гремело в двух шагах от него, – там-там-тататам!»

Люди ждали и пропитывались ритмом.

Ноги непроизвольно притопывали. Вращались покрытые татуировкой животы.

Тряслись головы и груди. Звенели праздничные кольца – по килограмму колец в каждом ухе бритоголовых женщин.

Внезапно все стихло. С одной из сторон площади толпа расступилась, чтобы пропустить процессию.

Во главе важно выступал главный колдун деревни Губигу. Его мускулистые руки сжимали над головой два ножа – в каждом не меньше полуметра длины. Каплу описывал ножами восьмерки. Белые праздничные полосы на широком лице придавали ему особенно свирепое выражение.

Острейшие лезвия пролетали в считанных миллиметрах от пальцев и головы колдуна. Он напоминал дирижера симфонического оркестра и одновременно – каратеку с нунчаками. Утренние лучи отскакивали от стали в глаза собравшимся, делаясь солнечными зайчиками. Люди вздрагивали.

Следом за Каплу мужчины в головных украшениях из цветных хлопковых нитей вели двух быков. Можно было подумать, что вся сила животных ушла в рога.

Африканские травы, усваиваясь, превращались не в говядину, а в чудовищные лопасти на головах. Не в коня корм. Каждый рог имел две ладони ширины и больше метра длины. Всякий знает эту африканскую породу.

Невысокие животные с огромными саблеобразными рогами редко бывают хорошо откормлены. Не растут в Африке клевер с тимофеевкой. Туго в Африке с выпасами. Туго и с комбикормом. Даже ноги у саблерогих быков кривые: каждый в телячьем возрасте переболел рахитом.

Быки словно что-то понимали в происходящем и беспокоились. Погонщики дубасили их увесистыми палками по торчащим ребрам.

Появление процессии на площади вызвало крики радости. Голод не тетка. Немедленно отыскались помощники с большими глиняными сосудами. В Губигу была гончарная мастерская, где работали женщины.

Нбаби повернулся к племенному дереву, простер руки к маске Солнечного бога и повалился на землю.

Затем рухнул как подкошенный колдун.

Потом погонщики обоих быков и ассистенты с сосудами.

Дружно взмахнув палочками, пали ниц десять барабанщиков.

И, наконец, залегла вся деревня.

Люди не сводили глаз с раскрашенных масок и умоляли их быть снисходительными. Люди поглядывали на колдуна и умоляли его быть расторопнее. В животах урчало.

Первым вскочил Каплу. Корча страшные гримасы, бросился к одному из быков.

Степенно, переполненный чувства собственного достоинства, поднялся представитель племенной аристократии вождь Нбаби.

Спустя мгновение все были на ногах.

Барабанщики затеяли мелкую и тихую сбивку, которая, однако, быстро прибавляла в громкости. Главный колдун скакал перед быком.

Тот отвечал довольно тупым взглядом.

Лишь размахивал хвостом, отгоняя мух.

Странный бык. Это, должно быть, от голода. В дороге волновался, крутил рогатой башкой, думал: там, куда ведут, накормят или не накормят?

Оказавшись в центре внимания, бык понял: не накормят. Сами голодные.

Перед таким быком можно поставить настоящего испанского тореадора с настоящей ярко-красной мулетой. Все равно коррида не получится.

18
{"b":"30957","o":1}