ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Ихазель долго смотрела неподвижным взглядом в сумрачную глубину пещеры, прежде чем заговорила.

— Дедушка, только одно сейчас мне видится, только одно. Летят мои взоры через тучи, через море в дальний край и видят битву кровавую, страшнее всех гроз на свете. Слышу гром, слышу стон, а сердце радуется, сердце победу поет, потому что шернов косят, потому что выворотни стонут, когда разит их десница и слава Сияющего. А как вижу, дедушка, его улыбку победную, его юность божественную, так плачет мое сердечко, потому что не человек он.

И запричитала Ихазель, уткнувшись лицом в дедовы колени, так, что голоса почти не слышно и слов не разобрать.

— Дедушка, кипит во мне кровушка. Дедушка, не ведала я, каково сушит былиночку маета полуденная, каково она дождя просит, ветра просит: не спасут, так чтоб добили, попалили молоньей!

Крохабенна молча положил сухонькие ладони Ихазели на голову и погрузился в тихие думы. А та рыдала без слез, одними судорожными всхлипами, от которых рвется грудь. Подвыплакалась, продолжила:

— Дедушка, не молчи, говори! Страшно, когда молчишь. Попрекни, накажи, за волосы под ноги себе брось, но не молчи.

Говорил Победоносец, владыка благословенный: мол, хочу дать народу новый закон, хочу жен к мужьям приравнять, чтобы жены рабынями не были. Дедушка! Он же умный, что ж он за мужей-то не берется, что ж не претворит их по своему подобию, чтобы служить им было в сладость? Не свободы просит сердце девичье, не равенства, а покорства из сильных сильному, каков сошел он с Земли на Луну. Почто не жжет державными устами цветенья моего? Я же цветик душистый, я же цветик самолучший, какой есть на Луне, бают, видят ее с Земли ясной, серебристой, как великую звезду. Неужель оттого, что ему во нрав быть богом, чахнуть мне от тоски горючей в жилочках? Я ему пообещалась, а он меня не берет. Страшно, дедушка, любовь с ума сводит, видеть его не могу, хочу сердце ему отворить да глянуть, какова в нем кровушка, красна ли…

Вскинула голову — зубы оскалены, ни дать ни взять тигрица, что на прыжок силу копит.

Старик медленно поднялся.

— Ой, лихо, лихо! — пробормотал скорее сам себе, чем внучке. — Кабы знать, может, не надо было мне уходить, надо было остаться да приглядеть. — Опустил взгляд на внучку, глаз с него не сводившую, и печально усмехнулся. — Да не за тобой, не за тобой. За тобой пригляд без толку. Как вошла ты, когда я книги читал, так я понял: кончено с тобой. За ним пригляд был нужен, за ним, кого вы загодя Победоносцем назвали и, меры не зная, восхвалили. Не ровен час, от побед великих взбредет ему прямить то, что на Луне криво приросло, — все на него набросятся, даже ты. А время-то упущено. Мною иначе было выбрано, по совести выбрано, теперь не годится подбирать, что обронил…

Долго просидели они, изредка обмениваясь отрывочными фразами, и наконец солнечный лучик, пробившийся сквозь неведомую щелку, возвестил, что гроза миновала и мир, освеженный струями дождя, снова радуется жизни.

Крохабенна взял за руку золотоволосую Ихазель, вывел на дневной свет. Свежевымытая, еще скользкая от дождя трава ласкала босые ноги прохладой. Пересекли лужаечку и поднялись на вершину кургана, вот уже много веков носившего название «Мартиной могилы». Там стояла косая плита со следами букв, неизвестно кем и когда выбитых, и никто не знал, как читаются эти буквы.

Крохабенна погладил плиту дрогнувшей рукой и сказал:

— Нынче мне не понять, где правда, где ложь, но в книгах есть, что здесь покоится праматерь всего народа лунного, благословенная родительница первого мужчины, его сестер и боговдохновенной пророчицы Ады, что в отроковицах служила Старому Человеку. Но там же есть, что Старый Человек не отцом им был, а только опекуном. Бают, когда поджег он свой дом, кто-то сумел вынести из огня его писания, опять же не знаю, правда это или нет. И, мол, из тех писаний следует, что привела сюда Старого Человека любовь к земной женщине, что через ту любовь он страдал, пока не вернулся на Землю. Коли он пострадал, так и ты пострадай.

Говорилось по привычке священника излагать Писание и на всякое житейское дело находить там поучение или утешительное слово, и трудно было остановиться, осознать, насколько это некстати, насколько звук пустой. Тем более когда сам перестал верить в то, что говоришь.

Умолк, лишь заметив, что Ихазель его не слушает. Ее бледное личико было обращено на юг, туда, где на горизонте громоздились белые облака, словно рати, что сошлись на бой в жемчужной дымке над морем. Видимо, то же сходство привиделось и Крохабенне, и, перейдя мыслью к взаправдашнему сражению, что, может быть, именно в этот час кипело за морем, он внезапно произнес:

— А вдруг он там погибнет?

В первый миг, заслышав эти слова, Ихазель побелела так, словно капли крови в ней не осталось, а потом усмехнулась и покачала головой:

— Нет. Он заговоренный.

Сказано было с такой убежденностью, что старик промолчал и, уткнув седую бороду в грудь, призадумался, исподлобья глядя на светлую морскую даль…

Именно в этот час Марк объявил своему войску отдых у первого города, захваченного в стране шернов…

Всю ночь бешеный ветер гнал по льду буера, надувая развернутые паруса. Острова, в свете звезд брезжущие на льду черными тушами, обходили по компасу. Несколько раз Нузар предупреждал о полыньях по курсу над глубинными горячими источниками. Рассыпавшись цепью по льду, буера сигналили один другому красными факелами, укрепленными на форштевнях, и так без единой остановки неслись вперед целых одиннадцать земных суток.

Под утро, за сорок часов до восхода, когда на востоке надо льдом забрезжил рассвет, Нузар дал Победоносцу знать, что берег близок. И действительно, вскоре Марк заприметил на южной стороне горизонта белую снеговую черту, тут и там прерываемую как бы высокими башнями.

Стоя рядом, выворотень указывал рукой:

— Это их самый большой город, но теперь там почти никто не живет. Полгорода провалилось в море: в хорошую погоду видно башни на дне, а над ними рыба плавает. Шерны ушли с побережья вон туда на восток. Вот в этом поселке пристань.

На берегу, у входа в бухту, которая глубоко врезалась в сушу, виднелась цепочка каких-то строений.

Буер, на котором шел Ерет, начал на ходу сближаться с буером Победоносца. Молодой воин был бледен, но спокоен.

— Победоносец, ветер несет нас прямо на поселок. Через несколько часов будем там.

Марк отдал приказы. Заскрежетали, врезаясь в лед, рули, повернутые сильными руками, и караван начал перестроение в две колонны параллельно береговой черте. Ближе к берегу шли буера, на которых были установлены легкие пушки. Раздалась команда, и на спящий поселок шернов обрушился меткий залп. Видно было, как взметнулась пыль над разбитыми домами, а люди быстро перезарядили пушки, и прогремел следующий залп — прямой наводкой, точный и разрушительный.

Прежде чем немногие оставшиеся в живых, обезумевшие от страха шерны поняли, что происходит, утренний ветер подхватил буера и погнал к ровному пустому берегу, где по словам Нузара было удобное место для высадки. К восходу солнца флотилия оказалась на суше, а из корпусов буеров успели построить укрепленный лагерь.

Вдалеке появились одиночные шерны. Изумленные, не в силах поверить в происходящее, они подлетали к лагерю на своих тяжелых крыльях и гибли от метких выстрелов. Наконец подлеты разом прекратились, и нападающие смогли перевести дух.

Марк понимал, что медлить нельзя, нельзя дать шернам опомниться, но, прежде чем приступить к кровавой охоте, пришлось переждать утреннее таяние снегов. Он держал лагерь в боевой готовности, а сам с любопытством осматривал окрестности.

Вокруг расстилалась равнина, которой не было видно конца. Из рассказов Нузара следовало, что шернов на Луне не так уж много. Большая часть городов была покинута и лежала в развалинах, а при нехватке выворотней брошены оказывались и поля. Сами шерны трудиться не любили, чуть ли не за унижение почитали.

27
{"b":"30996","o":1}