ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Тафти жрица. Гуляние живьем в кинокартине
Свой, чужой, родной
Супруги по соседству
Войти в «Поток»
Очаг
Женщины, которые любят слишком сильно. Если для вас «любить» означает «страдать», эта книга изменит вашу жизнь
Мозг Брока. О науке, космосе и человеке
Мужчины с Марса, женщины с Венеры. Курс исполнения желаний. Даже если вы не верите в магию и волшебство
Театр отчаяния. Отчаянный театр
A
A

Промчался автобус. С номером, но не по маршруту и без остановок. Городскому, нумерованному автобусу редко удается нестись так вольно и неудержимо. По улицам, как по полям. На любой свет, не сбавляя хода и сладостно урча. В автобусе тесно сидели женщины с сумками через плечо. Это дежурный автобус повез кондукторш на смену. Кондукторши скучали, поскольку никто не стоял в проходе, не толпился в хвосте, не требовал «два с рубля», когда мелочи нет ни копейки, не грозил написать в парк, потому что целых два часа проторчал на остановке и теперь опаздывает. Всей этой волнующей повседневности еще не было, и кондукторши, конечно, скучали.

Все больше народу попадалось Женьке. Навстречу ей шли с поезда, с сетками и цветами, уже загорелые. Видимо, с юга. Странно было знать, что где-то уже томятся от солнца, купаются, плюют косточки от черешни. Но больше шли к центру, в одном направлении с Женькой. Из этих никто не глазел по сторонам. Вид был сугубо деловой. Ранним утром спешат на вокзал, шаря билет по карманам и обмирая на всякий случай; торопятся к самолету и на работу. Возвращаются с ночной смены. Или убегают от самого себя, самое неблагодарное дело. Тогда уж воистину не до природных красот. Как-то у человечества все ахи достаются закату, а восход, неизмеримо более прекрасный, свершается в мире один, без свидетелей и соглядатаев. Вызревает в ночной тишине и свершается.

Женька прибавила ходу, перескочила линию, миновала фабричный сквер. Уже рядом была котельная, и черный ее дым, очень черный на прозрачном небе, стоял над трубой лохматой густой шапкой. Это выглядело даже красивым, хотя поменьше бы в городе такой красоты. Женька потянула носом и, кажется, даже услышала, как душно и угольно дышит котельная.

Валентин стоял перед топкой, удобно раздвинув длинные ноги, и вовсю шуровал тяжеленной стальной шуровкой. Печь напрягалась и гудела в ответ. Стрелка манометра показывала безусловный порядок. Трубы, развешанные по котельной во всех направлениях, ровно и честно дышали. Одна труба, выскочка, неэтично булькала. Валентин стоял перед топкой, боком к Женьке, и жаркие блики вспыхивали на его щеке. Стекали с волос Вспыхивали на носу. Такой нос удается природе раз в столетие, и после него она долго почивает на лаврах, позволяя себе лишь легкие землетрясения. С таким носом надо разрешать бесплатный проезд с передней площадки. Ух и любила Женька думать про этот нос, изощряясь в остроумии и изнемогая от нежности…

Валентин аккуратно поставил шуровку – все он делает аккуратно, с ним в одном доме не пропадешь, – оглянулся и увидел Женьку. Женька шагнула ему навстречу и сразу уткнулась головой в комбинезон. Потерлась, лоб у нее сразу стал черный. Валентин засмеялся, осторожно отстранил Женьку, сказал удовлетворенно, будто это он сам придумал – и тепло и лето:

– Последний раз кочегарим. Все.

Они и так топили чуть не дольше всех в городе. И уголь расходовали без меры, сколько уйдет. Однажды попробовали им установить норму. В норму они уложились, хоть и возражали вначале, но температура в детсаду сразу упала до четырнадцати градусов. И в яслях тоже около того. Так продолжалось три дня, и начальник ЖКО очень радовался режиму экономии. И прогрессивку обещал, исходя только из режима. А потом в котельную прибежал сам директор, и начальник ЖКО свету невзвидел. Потому что, оказывается, весь месячный план фабрики полетел к черту – дети в саду и в яслях начали болеть, «выхождаемость» во всех цехах резко упала, лучшие передовики разом забюллетенили, и отстающие – тоже. Буквально некому стало работать. Тогда директор прямо с планерки, не доверяя даже телефону, примчался в котельную. Важный, гневный, в новом пальто. Сел в самую сажу и так разнес при всех начальника ЖКО, что тот схватился за сердце. Сразу отменили и режим и норму. Угля навалили полный сарай, ешь – не хочу. Уже через несколько часов благодарно затрезвонил телефон. И в детсаду, щелкнув, распахнулась первая форточка.

Самый верный признак. Зимой кочегары всегда ориентировались по форточкам, а манометр больше для порядка, когда с проверкой придут. Если даже в мороз, когда и стекол не видно, сплошная морозная роспись, форточки в соседних домах открыты настежь, значит котельная работает на совесть.

Женька любила холодным вечером, аж прозрачным и ломким от холода, сидеть на пороге котельной. На ватнике Валентина. Накинув его пальто поверх своего. Сзади Женьку так жаром и обдавало. А спереди – от каждого дыха захлебываешься, как от неосторожного глотка кипятку, жгучая свежесть в лицо.

Еще нравилось Женьке, как ночью дышат дома. Из распахнутых форточек тяжело вываливается теплый заспанный воздух. И неслышными легкими втягами входит в темные квартиры морозная свежесть. Приятно холодит занавеску, трогает подоконник, обжигается о батарею, растекается в комнате, проникая всюду. Людям в такие ночи снятся прохладные легкие сны. Сны освежающие. И кто в жизни не видел гор, вдруг поднимается на вершину. Как сладко дышится на вершине, и как мохнато курятся внизу, много ниже, овцы и облака! А кто никогда не бывал на море, вдруг видит море. Влажные рыбы наплывают со всех сторон, трясут жабрами и драгоценно блестят. Стоишь на песке, и зеленые волны щекочут пятки тебе, как султану. Такие сны потом помнятся долго, всем телом, будто чужой рассказ, который вдруг пережил сам.

Утром после такой ночи просыпаешься сам, еще до будильника. Газ весело вспыхивает от первой спички, кофе никогда не убегает и пахнет роскошно, как ананас, паста сама лезет из тюбика, радио выдает голубые новости, нелюбимая соседка здоровается первой, и, в довершение, весовщица отмеряет отменный навес, ровную и незажимистую слюду, план, считай, у тебя в кармане.

Вот что Валентин делает в котельной, сам того не подозревая.

– Помочь? – спросила Женька.

– Сиди, – Валентин замахал на нее черными руками и прогнал Женьку в закуток. – Подожди, я быстро.

В этом закутке, крошечной пристройке для отдыха при котельной, Женька тоже любила сидеть. Ровно-ровно здесь поместились узенький стол, табуретка и не то широкая скамья, не то узкие нары. Если лечь, то головой и пятками сразу упрешься в обе стены. Лежа можно снять трубку и поговорить по телефону. Только у Женьки совсем нет знакомых с телефонами. И сама она долго к нему не могла привыкнуть, не чувствовала свободы в обращении. Когда требовали автобазу, а ее почему-то без конца требовали хриплыми голосами, Женька отвечала первое время вежливо и с опаской: «Извините, вы ошиблись номером». Потом уж она обнахалилась и стала весело кричать в трубку, когда доведут: «А вам чего? Машину? Послали давно! Ага, ждите!» Иногда Женьке казалось, что кто-нибудь, большой и хриплый, прибежит в котельную с этой автобазы и всыплет ей за машину, которую ждут. Но никто не прибегал, а все только звонили, требовали, ругались или просили, заискивая голосом. Важная особа, видать, была эта Автобаза.

А у топки Валентин редко позволял Женьке помогать. Так редко, что подкатить ему тележку с углем или засунуть шуровку в пламя, чтоб аж взревело, так и осталось для Женьки удовольствием. У топки Валентин управляется один, привык за зиму. Как зверь уставал, но приспособился. Мужское дело – давать людям тепло. Костры зажигать в походе, реки бросать на турбины, чтобы вода превращалась в свет, сталь плавить и бить дикого зверя на шубу любимой. В котельной, конечно, проще и прозаичней. Но все равно – огонь в руках. Огонь будоражил, у огня Валентин чувствовал себя сильным, уверенным в теле своем и духе. Ничего не стоило ему поднять Женьку, высоко, на вытянутых руках, и нести ее бесконечно, через всю землю. Чтобы она смеялась и щурилась от быстроты у него на руках. Чтобы Женькино дыхание щекотало ему шею. И лицо сияло над ним, навстречу ему. Только ему, Валентину.

Когда Женька появлялась в котельной, Валентин отсылал ее в закуток. Как можно скорей. Пока он не бросил к черту, в угол, шуровку.

А Женька удалялась в закуток, как в ссылку. Обижалась, что он ее отсылает. Следила за Валентином в раскрытую дверь. Видела, как размеренно и спокойно он работает. Как волосы влажно волнятся у него на висках от жары. Как аккуратно он выгребает шлак. Как загружает топку углем. Сосредоточенно, будто Женьки нет вовсе. Как весело хмыкает, когда пламя взрывается в недрах и трубы отвечают ему волнующим гудом. Как тень его, длинная и ловкая, движется по стене, даже не оборачиваясь на Женьку. Даже тень его нравилась Женьке. Только, сидя вот так в закутке, Женька думала иногда, что Валентин слишком теперь спокоен, когда она рядом, она бы так не могла. Слишком редко, обидно редко, он взглядывает на Женьку, и взгляд его прям и блестящ, будто он на товарища смотрит. Будто на парня, а не на Женьку.

23
{"b":"31001","o":1}