ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Когда прокричит первый козодой, кукуруза должна быть в земле. Мы всё же не слишком запоздали, мальчуган.

– Завтра утром всё до последнего зёрнышка будет в земле.

– Хорошо.

Он закрыл глаза. Облегчение от мук приходило только тогда, когда он лежал неподвижно. Стоило ему пошевелиться, как боль становилась невыносимой. Ревматизм не отпускал его.

– Иди теперь в постель, отдыхай, – сказал он.

Джоди вышел из спальни и без напоминания вымыл ноги. Он улёгся в постель, спокойный душой и усталый телом, и заснул мгновенно. Проснулся он ещё до рассвета с чувством ответственности. Он встал и оделся без промедления.

– Очень жалко, что только беда заставила тебя взяться за ум, – сказала матушка Бэкстер.

Стоя последние месяцы между нею и Флажком, он вполне оценил отцовскую тактику безответного молчания. Оно сильнее раздражало мать в самую минуту несогласия, зато она скорее переставала браниться. Он торопливо, но всё же плотно поел, украдкой сунул за пазуху несколько преснушек для Флажка и сразу взялся за дело. Сначала он едва видел свои руки. У него на глазах всходило за виноградным кустом солнце. В его разреженном золотистом свете молодые листья и усики лозы были как волосы Твинк Уэдерби. Он обнаружил, что и восход и закат вызывают у него какое-то приятно печальное чувство. Восход пробуждал в нём какую-то необузданную, вольную печаль; закат – печаль одинокую, но успокаивающую. Он предавался этой приятной грусти, пока земля под ним из серой не стала бледно-лиловой, а потом цвета сухих кукурузных обвёрток. Он приналёг на работу. Из лесу, где он, очевидно, провёл ночь, прибежал Флажок. Джоди скормил ему преснушки и пустил его за пазуху выбирать крошки. От прикосновений мягкого влажного носа к коже по всему телу бегали мурашки.

Ранним утром он закончил посадку кукурузы и вприпрыжку вернулся на скотный двор. Старый Цезарь пасся к югу от двора. Он с лёгким удивлением поднял свою сивеющую голову: Джоди редко приходилось запрягать его. Но он вёл себя смирно и послушно стал между оглоблями. Это дало Джоди приятное ощущение превосходства. Он старался говорить как можно более низким голосом и отдавал ненужные приказания. Цезарь покорно повиновался. Джоди один сел на козлы, хлестнул Цезаря вожжами и двинулся на запад, в сторону заброшенной росчисти. Флажку всё эта понравилось, и он бежал рысцой впереди. Из озорства он время от времени как вкопанный останавливался посреди дороги, и Джоди приходилось осаживать лошадь и уговаривать его освободить путь.

– Уж больно ты задавучий, как стал годовиком! – кричал он ему.

Он тряхнул вожжами и пустил Цезаря рысью, но, вспомнив, что придётся сделать много ездок, позволил старой лошади перейти на обычный шаг. Разобрать на росчисти старую изгородь не составляло никакого труда. Стойки и поперечины падали чуть ли не сами собой. Нагружать поначалу было легко, но потом стало ломить спину и руки. Пришлось сделать передышку. Опасности взять слишком большой груз не было никакой, потому что он просто не мог навалить брусья выше определенной высоты. Он попробовал заманить Флажка на свободное место рядом с собой. Оленёнок обвёл глазами узкое пространство козел, отвернулся и не поддавался ни на какие уговоры. Джоди хотел втащить его к себе, но Флажок оказался на удивление тяжёл, и ему удалось лишь поднять на колесо его передние ноги, Джоди отказался от своей затеи, развернул повозку и отправился домой. Флажок припустил во весь опор и дожидался там, пока они подъедут. Джоди решил начать сбрасывать брусья у ближайшего к дому угла изгороди и наращивать её попеременно в обоих направлениях. Таким образом, когда брусья кончатся, изгородь окажется надстроенной на наибольшую высоту в тех местах, где Флажок особенно любит перескакивать через неё.

На подвоз и разгрузку ушло больше времени, чем он предполагал. Когда он уже перевёз половину материала, работа стала казаться ему бесконечной и безнадёжной. Кукуруза взойдёт раньше, чем он начнёт надстраивать изгородь. Но погода стояла сухая, зерна прорастали медленно. Каждое утро он со страхом оглядывал поле, ожидая увидеть бледные ростки. Каждое утро он с облегчением убеждался, что они ещё не показались. Он вставал затемно и либо ел завтрак холодным, не желая беспокоить мать, либо до завтрака успевал сделать ездку. По вечерам он работал и после захода солнца, до тех пор, пока не начинало меркнуть красно-оранжевое зарево за соснами, а деревянные брусья сливаться с землей. От недосыпания под глазами у него проступили тёмные круги. Пенни даже не мог улучить минуту подстричь ему волосы, и они лезли ему в глаза. Когда мать после ужина просила принести дров, за которыми она могла легко сходить сама в течение дня, он не жаловался, хотя его веки слипались. Пенни наблюдал за ним с болью, перед которой отступала его собственная боль. Однажды вечером он позвал сына к своей постели:

– Я рад видеть, что ты можешь так упорно работать, мальчуган, но никакой оленёнок, как бы ты ни любил его, не стоит того, чтобы так убивать себя работой.

– Я не убиваю себя, – упрямо ответил Джоди. – Пощупай мои мускулы. Я становлюсь вó какой сильный!

Пенни пощупал его тонкую твёрдую руку. Это было так. От регулярного поднимания тяжёлых перекладин развивались его руки, спина, плечи.

– Я бы отдал год своей жизни за то, чтобы иметь силы помочь тебе, – сказал Пенни.

– Я справлюсь.

На четвертое утро он решил начать наращивать изгородь с того конца, где прыгал Флажок. В таком случае, если кукуруза взойдёт раньше, чем он управится с надстройкой, Флажок не застанет его врасплох. Если понадобится, он пойдёт даже на то, чтобы привязать его за ноги к дереву и держать его так день и ночь, пока изгородь не будет закончена. К своему облегчению, он заметил, что работа подвигается быстро. За два дня он поднял южную и восточную стороны изгороди до высоты пяти футов. Матушка Бэкстер, видя, что невозможное становится явью, смягчилась. На утро шестого дня она сказала:

– Мне нынче нечего делать. Я помогу тебе нарастить ту сторону ещё на фут.

– Ой, ма… Моя славная, добрая ма…

– Ну, нечего выжимать из меня дух. Я никогда не думала, что ты можешь так работать.

Мать быстро выдыхалась, но даже эта работа, трудная сама по себе, не была тяжела, когда перекладину поднимала пара рук с каждого конца. Мать багровела лицом, трудно дышала и потела, но смеялась и помогала ему почти весь этот день и часть следующего. У угла изгороди оставалось ещё много поперечин, и её можно было надстраивать ещё выше, но они и так подняли её на шесть футов с лишком – на высоту, по словам Пенни, достаточную для того, чтобы удержать годовалого оленёнка.

– Если бы Флажок был сейчас совсем взрослый бык, – сказал он, – он легко бы мог прыгнуть и на восемь футов.

В тот вечер Джоди увидел, что ростки пробились из земли. Утром он сделал попытку стреножить Флажка. Он связал ему задние ноги верёвкой так, чтобы она давала не больше фута свободного хода. Флажок взбрыкнул, встал на дыбы и в неистовстве бросился на землю. Потом поднялся на колени и заметался как сумасшедший. Ясно было, что он переломает себе ноги, если не дать ему волю. Джоди перерезал верёвку и отпустил его. Флажок галопом ускакал в лес и не показывался до конца дня. Джоди ожесточённо работал над западной стороной изгороди: наиболее логично было предположить, что именно отсюда оленёнок попытается ворваться на поле, обнаружив, что южная и восточная стороны для него закрыты. Днём матушка Бэкстер помогала ему несколько часов. Он израсходовал все перекладины, сваленные им на северной и западной стороне.

Два ливневых дождя выгнали ростки из земли. Теперь они были более чем в дюйм высотой. Наутро того дня, когда Джоди намеревался вновь отправиться за поперечинами на старую росчисть, он влез на надстроенную им изгородь и оглядел поле. Флажок пощипывал побеги кукурузы около северного хэммока. Он спрыгнул на землю и позвал мать:

– Ма, ты не поможешь мне перевезти поперечины? Надо торопиться. Флажок проскочил-таки на поле с северного конца.

79
{"b":"31138","o":1}