ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Между прочим, мне трудно осуждать Павлу… Я тоже нахожу нечто сверхъестественное в том, что звук человеческого голоса передается по проводам. И я, всегда считавшая себя просвещенной, лишенной каких бы то ни было суеверий женщиной, теперь втихомолку думаю: «Коли есть телефон, почему бы не быть черту?!» Честно говоря, я и сама иногда роняю вещи при звонке. Правда, не от страха, а от неожиданности. Так произошло и сейчас. Павла выронила щетку, которой наводила глянец на мой башмак. Сам башмак тоже выпал у нее из рук. В результате паркет в прихожей оказался выпачкан гуталином.

У меня же из рук вывалился портфель – и книжка, которую я туда засовывала. Собственно, книжек было несколько: тоненькие, в мягких обложках. Они веером разлетелись по полу. Я торопливо подхватила их и придирчиво осмотрела: не порвались ли? Дело в том, что книжки не мои. Вчера мне дал их Смольников.

Такой шаг он предпринял к примирению со мной. Наши отношения весьма охладели после того следственного опыта, который он устроил, едва не утопив безропотного городового. Но Смольников, надо сказать, относится к числу тех людей, которые не могут существовать, если не ощущают к себе всеобщей любви. Вряд ли он воспринимает меня как даму… то есть, к несчастью, во мне он видит именно женщину, а не дельного следователя, но я разумею – не воспринимает меня как женщину, достойную ухаживания, – и все же моя к нему явная неприязнь определенно мешает ему жить спокойно. Поэтому, зная о моем желании познакомиться с сочинениями некоего господина Конан Дойла, он и принес мне очередной выпуск «Приключений мистера Шерлока Хольмса». Это новеллы «Пестрая лента», «Серебряный», «Конец Чарлза Огастеса Милвертона». Я чрезвычайно много была наслышана о великом английском сыщике – преимущественно от самого Смольникова, который последние два или три месяца читает книжки английского сочинителя без отдыха, запоем, во всякое время дня и ночи, новые выпуски покупает немедленно и таскает их с собой. Он никому у нас в отделе проходу не дает, направо и налево расхваливая и самого Конан Дойла, и измышленного им героя. Стоило мне полюбопытствовать о качестве сей литературы, как Смольников выхватил из портфеля пять или шесть штук последних выпусков и щедрым жестом протянул мне. Я, разумеется, приняла эту трубку мира. Я могу сколько угодно продолжать считать Смольникова легкомысленным папильоном, однако мы работаем вместе, и наши личные отношения в интересах работы должны оставаться мирными.

Кстати, заодно о Шерлоке Хольмсе. Мне показалось, что детективные рассказы Конан Дойла ничуть не интереснее забытого французского романиста Габорио, а чудеса героя последнего – сыщика Лекока – не менее поразительны, чем подвиги Шерлока Хольмса. Однако Смольникову сказать об этом остерегаюсь. Боюсь, тогда мы опять поссоримся – и уж без примирения. Мою критику он сочтет оскорблением – и даже не себя лично, что было бы еще полбеды, а лучшего друга. Дело в том, что Смольников воспринимает господина Хольмса как лицо реальное и частенько предается мечтаниям о том, как поедет когда-нибудь в Лондон и нанесет визит дружбы в его квартиру на Бейкер-стрит. Восторги Смольникова разделяет письмоводитель прокуратуры Сергиенко, который, впрочем, и приохотил своего начальника к новеллам Конан Дойла. Такое впечатление, что Сергиенко вполне готов взять на себя роль доктора Уотсона при нашем нижегородском Хольмсе!

А впрочем, я отвлеклась. Вернусь к событиям дня.

Итак, зазвонил телефон, и после довольно громкого кваканья, которым обычно начинается всякий разговор, я услышала в трубке чей-то хриплый голос. Раньше, на заре развития телефонной связи, определить, кто говорит, не было никакой возможности: хорошо еще, если удавалось отличить мужчину от женщины. Однако прогресс не стоит на месте, и голоса в наших аппаратах сделались вполне членораздельны.

Оказалось, телефонировали со службы. Необходимо как можно скорей ехать на станцию: в одном из поездов обнаружен труп неизвестного. Сообщили, что брать извозчика мне надобности нет, потому что за мной заедет товарищ прокурора Смольников, за коим уже послали казенную пролетку. Меня предупредили, чтобы я вышла и ждала экипаж, но не во дворе, а на перекрестке: кучер новый, недавно нанятый, как бы не заблудился в наших Чернопрудных проулках!

Ну что ж – я ответила, что все поняла, обулась в ботинки, которые Павла тем временем дочистила, надела шляпку, взяла портфель, зонтик и отправилась на перекресток – караулить пролетку, размышляя о том, что Смольникову все-таки совершенно нестерпимо хочется помириться: вот даже заехать за мной предложил, хотя пролетка по рангу положена именно ему, чиновнику более высокого класса: мне обычно приходится нанимать городского извозчика…

К чему бы это? Не к дождю ли? Тем паче что погода нынче стоит премерзкая: моросит, пришлось открыть зонтик и задуматься о том, что не за горами осень. Скоро и Нижегородская ярмарка заявит о закрытии торга… В газетах все чаще встречаются объявления о продаже огромных партий товара с баснословными скидками. Разумеется, кому охота везти все это добро обратно!

Ждать пришлось недолго: вскоре зацокали по мостовой копыта. Высунувшись из пролетки, Смольников махал мне своим немыслимым шапо как ни в чем не бывало, словно и не пробегала между нами черная кошка. Однако обращенное ко мне румяное, с рыжими бровями и ресницами лицо кучера отнюдь не выражало ни приветливости, ни любезности, а одно только изумленное негодование. При виде этой физиономии, честно сознаюсь, я едва удержалась, чтобы не помянуть про себя врага рода человеческого – а ведь Павла всегда бранит меня за то, что я легко чертыхаюсь!

– Филя, наш новый возчик, – отрекомендовал его Смольников. – А это, брат Филя, гроза всех нижегородских преступников – первая в мире женщина-следователь Елизавета Васильевна Ковалевская!

Он начал представление в свойственном ему шутливом тоне, однако тотчас заметил, какими негодующими взглядами мы с вышеназванным Филей меряемся, – и сделал большие глаза:

– Да вы никак знакомы?

– Имели такое счастие, – сквозь зубы ответила я, забираясь в пролетку проворно и без посторонней помощи. Смольников знает, насколько я строга насчет посягновений на женское равноправие, потому с места не тронулся мне помочь, хотя, конечно, его душа, битком набитая предрассудками, и бунтовала. Филя тоже не подумал соскочить с козел и подсадить меня, хотя это входит в его служебные обязанности.

Я мрачно уставилась в широкую, обтянутую синим казенным суконцем спину кучера. Настроение сразу испортилось. Следовало бы, конечно, спросить Смольникова, что ему известно о том деле, по поводу которого мы едем на станцию, однако я не могла выдавить из себя ни слова. Больше всего мне сейчас хотелось вернуться домой, под Павлино крылышко. Но немедленно стало стыдно и этих мыслей, и того, что я так легко поддаюсь случайному настроению. Чисто женская слабость, которую я всегда стремилась искоренить. Но что делать, что делать, если встреча с Филей пробудила во мне воспоминания об очень неприятных минутах!

Этот самый Филя – Филипп Филимонов, если не ошибаюсь! – год назад вез меня из Сергача. Тогда он служил на почтовых ямщиком. Я и знать не знала, как его зовут, конечно: ямщик да ямщик. Мне надобно было поспеть к началу процесса, на котором требовалось представить новые, собранные мною в Сергаче доказательства преступления. Но я выехала позже, чем рассчитывала, да еще погоды стояли совершенно наши, нижегородские: дело было в декабре, но внезапно грянула оттепель, и сани еле скребли полозьями в каше, которая в одночасье образовалась на большаке. Наконец мы дотащились до перегонной станции в Поречье – уже поздно ночью. И тут мне сказали:

– Лошадей вам нет. Ждите утра.

Легко сказать! В девять часов – начало процесса, а до города еще верст пятьдесят!

Я вышла из почтовой конторы в совершенном отчаянии, чуть не плача. Хоть караул кричи! И впрямь – кошмар, катастрофа! Тогда я еще только начинала работать: ко мне, женщине-следователю, еще не привыкли, относились в лучшем случае насмешливо-снисходительно, а вообще-то каждое лыко готовы были поставить в строку. И я прекрасно понимала: опоздаю на процесс, ослаблю позицию обвинения – меня не помилуют. Самое ужасное, что защиту на том процессе возглавлял знаменитый Плевако, нарочно прибывший из Петербурга. Обычно аргументация обвинения рассыпалась, как только он прикасался к улике. На процессах он шел, как медведь по чаще, но я надеялась, что привезенные мною доказательства не сможет поколебать даже этот великий человек. И вот случилось же такое!..

6
{"b":"31807","o":1}