ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Представьте себе, – сердито сказал Сабинин.

– Бедный Матчек, воображение у него убогое, а перспективностью мышления не отличался отроду… – Мюллер с тонкой улыбкой смотрел на собеседника. – Мы-то с вами прекрасно знаем, господин Трайков, какие последствия имел бы ваш арест… У нас есть парламент, в парламенте сильны социал-демократы, в подобных случаях, когда полиция хватает их иностранных коллег, они тут же поднимают шум до небес, как не раз уже бывало. Запрос в парламенте, неудовольствие министров, вопли прессы… и крайней всегда оказывается тупая, звероподобная полиция, приравнивающая героических борцов за свободу Отечества к уголовным преступникам… Имеем печальный опыт. Так что можете вольно и невозбранно пользоваться гостеприимством Австрийской империи…

Пожалуй, он откровенно насмехался, но тонко, завуалированно, сохраняя видимость светских приличий. Сабинин почувствовал себя немного неловко, словно в этой ситуации для него было нечто унизительное.

– Значит, вы болгарин… – задумчиво протянул Мюллер. – Вы знаете, впервые встречаю болгарина. До сих пор как-то не доводилось… говорят, у вас очень своеобразный язык… я никоим образом не смею вам приказывать, но, быть может, вы скажете мне несколько фраз по-болгарски? Мне просто любопытно послушать, сам я – венец чистейшей воды, здесь недавно, никогда не имел случая сталкиваться со славянскими языками… Сделайте такое одолжение.

Он смотрел наивно, с детским любопытством, как будто существуют на свете наивные полицейские комиссары… Какое-то время Сабинин пребывал в растерянности. Изложить ему, что ли, первоначальную легенду о маленьком болгарском мальчике, в самом нежном возрасте увезенном родителями на чужбину и потому языка не знающим вовсе? А не повлечет ли это за собой более детальные расспросы? Тогда придется импровизировать на ходу, и кто знает, каковы будут последствия… Да ну его к черту, придется рискнуть…

С дружелюбной улыбкой Сабинин продекламировал на чистейшем русском:

– Ходит птичка весело по тропинке бедствий, не предвидя от сего никаких последствий…

– Что ж, довольно музыкальный язык, – сказал комиссар Мюллер, внимательно его слушавший. – Что-то это мне напоминает… – И внезапно, легонько помахивая сигаретой словно дирижерской палочкой, нараспев сказал по-русски, довольно чисто и грамотно: – Трубят голубые гусары и в город въезжают толпой, а завтра мою дорогую гусар уведет голубой…

«Вот так сюрприз! – в смятении подумал Сабинин. – Неужели он владеет русским? Настолько, что знает даже довольно старые романсы, модные в офицерской среде? Если так, он меня определенно подловил…»

– Простите? – поднял он брови с невозмутимым видом. – Что вы сказали?

– О, пустяки, – безмятежно ответил Мюллер. – Это русская пословица, читал где-то… – Он смотрел на Сабинина с легкой насмешкой, испытующе. – Впрочем, болгарский, насколько я знаю, довольно близок к русскому? Странно, что вы не поняли…

– Ну, близость языков – понятие относительное, – сказал Сабинин, которого не покидало неприятное ощущение некоего провала. – Вы, австрийцы, тоже вроде бы на немецком говорите, но расхождения таковы, что я далеко не сразу научился австрийцев понимать, хотя немецкий изучал скрупулезно…

– О да, – охотно подхватил Мюллер. – И даже более того: немцы в Германии сами порою друг друга не понимают, баварец не всегда и договорится с саксонцем, а уж ужасное наречие мекленбуржцев…

Он держался совершенно непринужденно, его ничуть не заботило, что беседа приняла какой-то странный характер, – словно и не было у него другой задачи, кроме как рассуждать со случайным болгарином о языковых тонкостях. Что за игру ведет этот лощеный тип и какие цели преследует?

– Мне, право, нелегко… – сказал Сабинин. – Я понимаю, что в учреждениях, подобных здешнему, решающее слово всегда остается за хозяином, и тем не менее… Видите ли, у меня вскорости должна состояться встреча с дамой…

– О, право же, господин Трайков, это я должен извиниться за то, что столь беззастенчиво занимаю ваше время! – воскликнул комиссар Мюллер с тем же наивным видом. – У меня нет причин вас далее задерживать, императорско-королевская полиция не имеет к вам никаких претензий… – Он поднялся первым. – Вы так и проживаете в пансионате «У принцессы Елизаветы?» Что ж, исключительно респектабельное заведение, как нельзя более подходящее для человека вашего положения… Вас проводить, или вы сами найдете дорогу?

– Сам, – сказал Сабинин.

– Что ж, не смею отнимать ваше драгоценное время… Честь имею!

Вахмистр, сидевший за деревянной стойкой, разгораживавшей приемную пополам, мельком покосился на него и вновь уткнулся в какие-то свои бумаги. Сабинин направился к двери, отметив краем глаза, что человек в штатском, доселе опиравшийся на стойку рядом с вахмистром, двинулся следом, – совершенно открыто, ничуть не таясь. «Чересчур глупо для полицейского агента в штатском», – подумал Сабинин, с превеликим облегчением захлопывая за собой дверь комиссариата и вдыхая пресловутый воздух свободы.

– Простите, можно вас на два слова?

Это тот, в штатском. Остановившись, Сабинин окинул его неприязненным взглядом – чем, похоже, нимало не смутил. Лет тридцати, одет довольно прилично, и немецким владеет неплохо, правда, несколько суетлив, сразу бросается в глаза…

– Да? – кратко сказал Сабинин.

– Тысяча извинений, господин Трайков… Мы не могли бы поговорить?

– На предмет? – ледяным тоном произнес Сабинин.

– Предмет разговора может оказаться обоюдовыгодным…

– Не люблю загадок, – сказал Сабинин. – Особенно когда мне их подсовывают на улице незнакомые люди. Откуда вы меня знаете?

– Положение обязывает, – с нервным смешком признался незнакомец. – Позвольте представиться? Карл Вадецкий, репортер «Loewenburger Spiegel»… Имею некоторые связи в полиции, отсюда и заочное знакомство… Мы не могли бы поговорить? Неподалеку есть неплохой винный погребок, разумеется, счет оплачиваю я.

Какое-то время Сабинин размышлял: а не послать ли этого щелкопера ко всем чертям? Но, подумав, кивнул:

– Ладно, пойдемте. Только имейте в виду, что ру… что болгарин может выпить немало, в особенности когда по счету платит собутыльник…

– Придется смириться с неизбежным, – торопливо заверил собеседник.

Пройдя квартала полтора, они спустились по крутой лесенке в тихий уютный погребок, состоявший из двух зальчиков с крутыми сводчатыми потолками. В первом сидели всего двое, судя по гомону и яростной жестикуляции, – заключавшие какую-то сделку торговые агенты. Во втором и вовсе не оказалось никого.

– Здесь неплохое мозельское, – сообщил Вадецкий. – Хотите?

– Я же вам обрисовал национальные обычаи болгар, – усмехнулся Сабинин. – Почему бы и не мозельское?

Едва кельнер отошел, репортер нагнулся к нему:

– Господин Трайков, давайте не будем терять время на дипломатию. Мне бы хотелось узнать у вас кое-какие детали сегодняшнего… инцидента. Я имею в виду убийство в кафе «Купол». Говорят, вы живете в том же пансионате, что и стрелявшая…

– Любопытно, – сказал Сабинин с усмешкой. – А что же еще говорят?

– Ну, вы же понимаете, журналист обязан знать всех и вся, – сказал заметно волновавшийся Вадецкий. – Говорят еще, что вы все там – русские революционеры, анархисты…

– Очень мило, – сказал Сабинин без особой досады. – Так-таки все и говорят? Какая непосредственность… – И он, в свою очередь, нагнулся к собеседнику. – А вам не приходило в голову, милейший, что лезть с расспросами к господам анархистам – не самое безопасное занятие? Чреватое, мягко говоря, житейскими сложностями? – Он демонстративно сунул руку под пиджак и подержал ее там какое-то время. – А?

– Но послушайте, это даже и не по правилам! Есть же некие правила! – воскликнул репортер скорее обиженно, чем испуганно. – Журналистов трогать не положено, как нельзя стрелять на поле боя в санитаров и прочих некомбатантов… Вы думаете, что я впервые общаюсь с революционером, с анархистом, с русским? Обычно ваши коллеги, не важно – русские или из других стран, как раз весьма охотно общаются с прессой… Простите за цинизм, но неужели вам не нужна реклама? Весь прошлый опыт меня убеждает, что анархисты любят прессу…

25
{"b":"32303","o":1}